2006/10/01 дети

2006/10/01 дети

По щучьему велению

Забавно, что не одно поколение русских детей выросло на русских сказках, придуманных и экранизированных ирландцем.

Тот, кто уже вырос, может себе позволить выпендриться и сказать, что он не любит фильмы Роу. Или, наоборот, любит. В детстве – во всяком случае, в моём детстве – этот вопрос даже не обсуждался. Фильмы Роу были объективной данностью, частью окружающей среды, и любить или не любить их было так же бессмысленно, как любить или не любить солнце или воздух. Первый фильм моего детства – «По щучьему велению» - был такой же частью моего повседневного бытия, как утренний чай с обливными баранками, полуденные игры во дворике за домом и вечернее сидение в кресле с ногами и с раздумьями - под шуршание маминых рукописей и привычную перебранку коммунальных соседей за стенкой. Не потому, что этот фильм часто показывали по телевизору. Мне это, собственно, было не особенно нужно. Я и так помнила в нём каждую реплику и каждый кадр. Несколько лет подряд Емеля ютился с нами в крошечной нашей комнате – где, кстати, тоже была печка, только очень маленькая, интеллигентная, которую нельзя было топить и уж тем более использовать в качестве транспортного средства. Я жила в такой Москве, где ещё были печи, дровяные сараи во дворе, старинные потолки с разноцветными картинками и лошадь, возившая по улице Валовой тележку с брякающими бутылками. Неудивительно, что Емеля легко у нас прижился и чувствовал себя если не как дома, то, во всяком случае, довольно уютно. А уж мне-то как с ним было хорошо, и сказать нельзя.

Что такого я, солидная четырёхлетняя барышня, находила в этом древнем, тридцать восьмого года, убогом и наивном фильме, я так и не могу объяснить. Но для меня он был праздником и счастьем от начала и до конца. Невыразимо интересной была эта чёрно-белая царь-гороховская страна, полная непролазных сугробов и необъезженных дорог, где «куда ни пойдёшь, всё в лес дремучий попадёшь», а по этому лесу ездят глашатаи и сообщают об очередной царской причуде встречным пням и медведям. Где гуси потешаются над людьми, а люди работают с утра до ночи и всё равно ничего не могут заработать, но, похоже, относятся к этому философски и не очень расстраиваются. Невыразимо хорош был толстогубый весёлый Емеля в залатанных полосатых штанах и широкополой шляпе, так же уместной на русском мужике, как цилиндр или английское кепи. Ничего не было удивительно в том, что он пел и гоготал, пока был беден, впустую работал с утра до вечера, бегал по морозу в рваных портках и хлебал с матушкой воду вместо щец. Но он не утратил своей блаженной доброты и дурацкой весёлости и после чудесного обретения всемогущества и богатства, – а это уже было удивительно. Он целовал в морду щуку и выпускал её ещё задолго до её волшебных посулов – просто потому, что без неё «затоскуют дети малые». Он братался в лесу с медведем и ради него одного и его медвежат в один миг заменял лютую зиму красным летом. Он по доброй воле ехал к царю, чтобы из-за его отказа не пострадали солдаты – как забыть эту развесёлую поездку под «Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке», с гармоникой, присвистом и гиканьем наряженных в мешковатые кольчуги солдат и с паровозным гудением и пыхтением печки. А знаменитые реплики, так шикарно звучавшие в тридцать восьмом году! «Батюшка-царь прикажет – дураки найдутся». И особенно это – помните? - «Поезжай, Емелюшка. Не гневи царя-баюшку!» – «А его, матушка, хоть гневи, хоть не гневи – один чёрт!» Впрочем, царь-батюшка в фильме не столько тиран, сколько измученный дочкиным неврозом родитель, который от отчаяния то кудахчет курицей, то приглашает заморских целителей и шутов, то с горя принимается исследовать, каким глазом дочка плачет больше…

Разумеется, взрослые пытались испортить мне удовольствие от фильма.

— Смотри, - говорили они, - какая эта царевна противная, капризная… орёт с утра до вечера, совсем, как ты. Вот будешь капризничать, и тогда…

И тогда приедет Емеля, - думала я, замирая от сладостных надежд. – И увезёт меня на своей печке туда, где сказочный терем и тихое солнечное озеро с лебедями. Значит, надо капризничать. Так, как эта румяная царская дочка, которая день-деньской упоённо льёт весёлые клоунские слёзы из трубочек с водой, спрятанных под жемчужным кокошником - до тех пор, пока не является во всей красе Емеля и не начинает откалывать с ней дурацкую, немыслимую джигу, очевидно, в представлении ирландца похожую на русский народный танец. А потом – захватывающий побег верхом на печке, погоня, счастливое избавление.. и дальше – совсем уже несбыточная сказка. Свекровь целует в щёчку и зовёт красавицей, соседи поздравляют и кружатся в радостном хороводе, и рядом – муж, который может абсолютно всё. Хоть со щучьим велением, хоть без него. Мужья, они ведь на то и мужья, чтобы всё абсолютно уметь и понимать. Уж это-то я в свои четыре года знала твёрдо.

— Ну, да, - говорила мама, с прищуром глядя на эту идиллию, – что это он такое ей поёт? Как возьмёшься ты за дело, сразу станешь весела? Конечно, как запрягут в работу, так плакать уже некогда – знай, надрывайся.

Но я знала, что такой человек, как Емеля, не даст своей жене надрываться. Да и зачем, в самом деле, когда всю тяжёлую и неинтересную работу сделает щука? А царевна будет пришивать к его штанам новые заплаты, раз уж ему так по вкусу этот фасон, прясть в охотку какую-то таинственную «куделю», петь песни под лебединый гогот и скрип колодезного журавля, печь толстые решётчатые пироги с яблоками и ждать, когда муж придёт с работы. И на комоде у неё, рядом с часами и радиоприёмником, будет хохочущая Емелина фотография в резной дубовой рамке….


Следующая глава >>