13 март 2009 г. Сёстры Зюмфиры

13 март 2009 г. Сёстры Зюмфиры

Вечером Юлька сидит в углу, упираясь подбородком в коленки и стискивая кулаки. Лицо у неё суровое и надутое, как у посаженного в клетку, но не сломленного духом хомяка.

— Что, в угол поставила, да? – спрашиваю я у Юлькиной мамы. Тихонько, чтобы Юлька, не дай Бог, не услышала.

— В угол поставила, да! – нарочито громко отвечает Юлькина мама и не без боязни косится в сторону угла. Юлька отвечает ей разъярённым и горестным взглядом. – И не зыркай на меня, пожалуйста! Лучше расскажи тёте Тане, что ты сегодня выкинула! Это же вообще.. это кошмар какой-то… У меня до сих пор сердце колотится. Представляешь, мы сегодня гуляли в парке. И там познакомились с ещё одной мамой и девочкой… примерно нашей ровесницей или чуть помладше… года четыре-пять, где-то так. Машенька такая.

— Она воровка, а не Машенька, - хрипло уточняет Юлька из угла.

— Не выдумывай! Никакая она не воровка! Просто… так случайно получилось. Юлька играла с этой Машенькой. И дала ей свою куклу… Ну, барби такую свою страшненькую – знаешь? – у которой ещё шубка..

— Ты сама страшненькая! – мрачно откликается Юлька из угла.

— Ты мне погруби ещё! Ты мне погруби! Совсем распустилась… Хочешь, чтобы я тебя нашлёпала, да?

Юлька отвечает ей улыбкой измученного пыткой узника, которому сообщают, что сегодня вечером – его казнь.

— Так вот… Дала ей куклу поиграть. Сама дала, между прочим. А потом мы все вместе пошли на автобусную остановку. И я уже не помню даже, как это получилось.. в общем, я стала Юльке шарф перевязывать, а в это время подошёл автобус. И Машенька с мамой туда сели, а мы не успели… Вернее, мы даже не собирались туда садиться, потому что это не наш автобус был. Мы не успели куклу обратно забрать. И она так и осталась у Машеньки. И мы видим – автобус отъезжает, Машенька стоит сзади у окна и машет нам этой самой куклой… И знаешь, что Юлька учудила? Она бросилась за этим автобусом прямо на шоссе, на проезжую часть! И побежала за ним, представляешь? Я даже опомниться не успела! Ребёнок посреди шоссе, машины гудят, тормоза визжат, у меня сразу сердце – раз! – и вниз. Ноги ватные, перед глазами пелена… И мне же ещё потом водители выговаривали, что я за ребёнком не смотрю!

— Честно говоря, правильно выговаривали.

— Правильно?! Ну, да… Я сама знаю, что правильно. Но ты не представляешь, с какой она скоростью вылетела на шоссе! Никто просто опомниться не успел! Я вообще не понимаю, как они успели все затормозить на полном ходу… Там же адское движение, просто страшное, в обе стороны! Просто я не знаю.. просто ангел-хранитель помог, не иначе.

— Вообще – это даже представить себе страшно.

— Вот видишь! Тебе представить страшно, а у меня всё это на глазах! Как ты думаешь – какая нервная система тут нужна?.. Но моя-то красавица – какова, да? Ведь не маленькая уже. Я же ей миллион раз говорила, чтобы не смела даже подходить к проезжей части, пока там движение! Ну, надо же думать головой, хоть немножко, хоть изредка, для разнообразия!

— И что – она у тебя теперь весь день стоит в углу?

— Стоит?! Это называется – стоит? Нет. Стояла она до обеда. А потом я её простила и выпустила. То есть, попыталась выпустить.

— А она что, не выходит?

— Представь себе, не выходит. Так там и сидит. И обедать не пошла, и ужинать. Она, видите ли, обиделась! У нас, видите ли, самолюбие такое неприкосновенное – ни по заднице нам не дай, ни в угол не поставь! Мы гордые, мы этого не переносим!

— Хм… А – кукла?..

— А что – кукла? Теперь не знаю, как быть с этой куклой. Мы же даже фамилии этой Машеньки не знаем. И где она живёт – тоже не знаем. Одна надежда., что они завтра опять в парк придут и вернут нам эту чёртову куклу…

— Она не чёртовая, - с тяжёлым прерывистым вздохом говорит Юлька и тоскливо сжимается в своём углу. – И я её никогда уже больше не увижу, понятно?

— Во-первых, это ещё не факт… Во-вторых, нельзя быть такой жадной. Ну, взяла девочка куклу – подумаешь, горе! Взяла - и очень хорошо! Пусть играет на здоровье!

— Нет, не пусть! – Юлька ещё крепче стискивает кулаки и бьёт ими по полу. – Не пусть! Не пусть!

— Видали жадюгу? Вот так она всегда… Между прочим, если бы ты была хорошей девочкой, я бы тебе купила такую же куклу. Точно такую же. У нас в универмаге продаётся, я видела. Такая же в точности – один к одному…

Юлька смотрит на нас, как, вероятно, смотрела бы мать, у которой только что, на её глазах, украли ребёнка, а прохожие смеются и говорят: не беда, нашла, о чём горевать – другого родишь!

— Такой же – не бывает, - через силу выговаривает она и начинает размазывать ладонями слёзы по и без того уже грязным и опухшим хомячьим щекам.

— Как это – не бывает? Я сама видела, своими собственными глазами! И я бы тебе её купила, если бы..

— Не надо покупать, - всхлипывает Юлька. – Не смей даже покупать!

— Вот – слышала, как она со мной разговаривает? Это просто ужас какой-то. Я так больше не могу, честное слово. Терпения никакого нет.

Юлькина мама вздыхает и, сама чуть не плача, уходит на кухню готовить чай. Я опасливо приближаюсь к углу и сажусь на пол – в принципе, рядом с Юлькой, но на всякий случай слегка поодаль.

— Как куклу-то звали? - спрашиваю я и тут же прикусываю язык: вместо того чтобы утешить человека, я только лишний раз растравляю его раны!

— Зюма, - икая, отвечает Юлька и оглядывает себя в явных поисках, во что лучше высморкаться – в подол или в фартучек. Я торопливо сую ей свой платок.

— Зюма – интересное имя… А знаешь – я на твоём месте не отказывалась бы от той, второй куклы. Представляешь: они были бы тогда разлучённые близнецы. Так часто бывает: близнецов разлучают в детстве, и они даже ничего друг про друга не знают. А потом, через много лет встречаются. Вернее, сначала просто оказываются в одном и том же месте, но ещё не знают о существовании друг друга. И люди кругом тоже не знают. И от этого происходят всякие путаницы и недоразумения.

— А потом они встречаются всё-таки? – хмуро уточняет Юлька из недр моего платка.

— Конечно! И очень радуются. Потому что раньше они были как бы поодиночке, а теперь встретились – и их стало двое.

— А вторую как назовём? – ещё сильнее сдвигая брови, спрашивает Юлька.

— Ого! Вот это уже разговор! Вторую… вторую назовём Фира. Зюма и Фира. Вместе будет Зюмфира. Получается, что и их разделили, и имя как бы разделили. А когда они воссоединятся, и имя тоже воссоединится и будет полным…

— И обои будут Зюмфиры?

— Да. Сёстры Зюмфиры. Только одна – Зюма, а другая Фира.

— Знаешь, что в тебе хуже всего? – говорит мне Юлькина мама, неслышно появившаяся из кухни и теперь нависающая над нами с заварочным чайником и полотенцем в руках. – Даже не то, что ты грубо и бесцеремонно вторгаешься в воспитательный процесс и сводишь на «нет» все мои усилия по формированию личности ребёнка. А то, что ты с таких лет приучаешь её к дешёвым сериальным сюжетам! Зюма и Фира – это же ещё хлеще, чем Зита и Гита! Тебе не стыдно, скажи честно?

— Нет, - честно говорю я. – Плавту же было не стыдно. И Шекспиру. И Мольеру. И… вообще – мало ли, кому. Это древний, освящённый веками сюжет. И не смей мне говорить о его банальности – вечное и великое не может быть банальным.

— Значит, завтра ты мне принесёшь Фиру, - задумчиво-приказным тоном напоминает мне Юлька.

— Если мама разрешит.

— Мама разрешит! – стонет мама, прижимаясь щекой к тёплому чайнику. – Мама всё разрешит! Из мамы вы уже и так высосали все соки и свили все верёвки, какие только возможно! А теперь – быстро за стол и пить чай!

— Я не пойду за стол, - строго и печально откликается Юлька и опять утыкается носом в колени.

— Как это – не пойдёшь? Чай с тортом пить не пойдёшь?

— Не пойду, - вздыхает Юлька.

— И с тётей Таней не пойдёшь?

— И с тётей Таней не пойду.

— Тогда и мы не пойдём! – решает мама. – Будем пить чай здесь, у тебя. В углу. Ты не против?

Юлька так поражена этим предложением, что не знает, как реагировать. Пользуясь её замешательством, мама быстренько тащит поднос с чашками и кусками торта, ставит всё это на пол, а сама садится напротив нас на ковёр, скрестив по-турецки ноги. Юлька сохраняет верность своей скорбной роли и не прикасается ни к чаю, ни к торту. Но и не уходит от нас в свою комнату, а остаётся сидеть на полу перед подносом и шмыгать носом в такт нашему разговору. Постепенно горе и злость стаивают и сползают с её лица, как мартовский снег. Остаётся только несколько небольших и нестрашных сугробов по краешкам, на которые уже можно не обращать внимания.

Потом она задумчиво, без обычных протестов, отправляется спать, а мы идём мыть посуду на кухню.

— Я сама её порчу, да? – спрашивает Юлькина мама, терзая полотенцем визжащую тарелку. – Так ведь нельзя, да? Надо или вообще не проявлять строгость или проявлять её до конца, как бы там ни было… А так, как я, - нельзя. Я же сама её порчу. А потом ещё и удивляюсь, почему она такая растёт… Ну, чего ты молчишь? Ты можешь мне сказать – «да» или «нет»?

— Да, - говорю я. – То есть, нет.

— Ну, вот.. Толку от тебя... Нет. Конечно, так нельзя. Надо быть твёрже. Раз наказали – за дело, между прочим, наказали – то всё, никаких поблажек… Пусть знает, что виновата. Кстати, что с это Фимой… Фирой… как её там? Как ты её собираешься покупать, интересно? Ты ведь не знаешь, какую покупать!

— Да, правда. С Зюмой я, по-моему, так и не успела познакомится.

— Вот видишь! Давай так: я куплю, а ты подаришь. Только ни в коем случае не проговорись, что это я купила! Слышишь? Очень тебя прошу.


Следующая глава >>