2008/05/08 Тот Самый Мюнхгаузен

2008/05/08 Тот Самый Мюнхгаузен

Всю прошлую неделю у меня гостил кот Томас. Я знаю, почему его так зовут. Потому что он толстый, бело-чёрный, благочестивый и задумчивый. Он подолгу сидит над тарелкой с вискасом, размышляя над тем, как образумить манихеев, и часами наблюдает за плавающим в аквариуме Годфруа де Монмираем, не теряя надежды уличить его в ереси. При Томасе я стараюсь особо не вольнодумствовать, чтобы лишний раз его не огорчать.

У него есть одна слабость – он любит наступать на пульт телевизора и смотреть, что из этого выйдет. На прошлой неделе из этого выходили в основном реклама, "Секретные материалы" и захаровский "Мюнхгаузен". Последний был особенно неотвязен и вылезал то ли трижды, то ли четырежды, каждый раз неприятно удивляя меня своим выражением лица. Я пригляделась к нему и поняла, что он не вызывает у меня сочувствия. Хотя бы потому, что это никакой не Мюнхгаузен. И уж тем более – не «тот самый». Это нервный язвительный интеллигент, до макушки погружённый в сознание собственной непонятости и исключительности и не делающий ни малейшей попытки вытянуть себя оттуда за волосы. Он так трогательно банален в своём упорном стремлении к оригинальности, что на его фоне по-настоящему оригинальным остроумцем выглядит герцог. Он так хочет быть гением-одиночкой, затравленным тупыми обывателями, что становится за него неловко. И самое ужасное, что он в самом деле никогда не врёт. Он просто не умеет. Для этого ему не хватает подлинной внутренней свободы, - той самой, на которую он так истерически притязает. И когда он, кривясь от праведной ненависти, кричит окружающим его гоголевским персонажам: «улыбайтесь, господа!» – хочется вздохнуть, укрыться с головой одеялом и вспомнить Того Самого Мюнхгаузена. Настоящего.

Как он хорош и неподражаем, этот Тот Самый! Я преданно любила его в детстве и не перестаю любить до сих пор. Мне наплевать на то, что его юмор неподъёмен, как то самое ядро, а язык устрашающ и не всегда пристоен, как та самая задняя половина лошади, о похождениях которой никогда не пишут в детских изданиях. Всё это не имеет значения. Напротив – это лишь подчёркивает то, что настоящему, хорошо выдержанному Вранью не могут помешать никакие стилистические придирки. Оно прекрасно в своём радостном бесстыдстве – невинном, как только что народившаяся из пены Афродита. Оно – высшее из искусств, которому не страшны ни критики, ни льстецы, ни почитатели, ни недоброжелатели. Оно не ищет выгод и не стремится снискать одобрения. Мюнхгаузен потому и Мюнхгаузен, что он НЕ ЛЕТАЛ на Луну, и все его рассказы про полёты – чистое, как алмаз чистейшей воды, Враньё. Смачное, бессовестное и великолепное. Расцветающее неописуемыми красками под пьяный хохот гостей, звон пивных кружек и лай дворовых собак. Его нельзя кинуть, как перчатку, в лицо изумлённым обывателям, а потом гордо уйти от них по лестнице в небо. Потому что лестница, сделанная из презрения к окружающим, на небо не ведёт. Думаю, что если спросить об этом у моего бело-чёрного гостя, он скажет то же самое.

Помню, что до моего знакомства с Тем Самым Мюнхгаузеном – с настоящим, а не захаровским – мне часто снился один и тот же сон: меня преследуют какие-то враги, загоняют в ловушку, из которой нет выхода, и в конце концов с торжеством ловят... Мюнхгаузен растолковал мне, что не бывает положений, из которых нет выхода. С тех пор я стараюсь тренировать мышцы рук и мыть волосы укрепляющим шампунем. И кошмары подобного рода мне больше не снятся.


Следующая глава >>