2007/05/27 Вавилонская библиотека, всякая ерунда

2007/05/27 Вавилонская библиотека, всякая ерунда

Профессиональный праздник или Ночь Библиотек

Говорят, что День Музеев в этом году пытались превратить в Ночь Музеев – с сомнительным, впрочем, успехом.

А сегодня можно было бы устроить Ночь Библиотек. Тем более, что ночью сейчас прохладнее и, соответственно, лучше работается, а библиотечные привидения значительно безобиднее и интеллигентнее музейных.

Музеи по ночам становятся громадными и гулкими, как готические храмы. Библиотеки же, напротив, сжимаются до размеров тесных учёных кабинетов и начинают пахнуть деревом, и сухой бумагой, и канцелярским клеем, и мышиным помётом, и утоптанным за день старым ковром, и остывающими лампами, и тишиной. Потолки спускаются вниз и нависают над самыми стеллажами, а стеллажи проседают и съёживаются, аккуратно выдавливая на пол книги с верхних полок. Ходить по Ночной Библиотеке – во всяком случае, по Ночной Вавилонской Библиотеке, - нужно аккуратно, как по пиратскому кубрику, пригнув голову, прижимаясь, по возможности, к стенам, не занятым стеллажами, и стараясь не прислушиваться к тому, что говорят друг другу покойные представители различных лингвистических школ и направлений. Иначе, как минимум, две недели больничного листа вам обеспечены. Вообще к полкам с лингвистической литературой лучше близко не подходить. Самое безопасное – это сесть в уголок на красное кожаное кресло, поближе к словарю Братьев Гримм. Где-нибудь ближе к полуночи туда придёт старший из братьев, Якоб, в мятом домашнем сюртуке и со свечой, сядет по другую сторону стола и станет вычитывать гранки тех томов своего словаря, которые он не успел подготовить и издать при жизни. Я испытываю нежность ко всем этим немецким Учёным Братьям. К Братьям Гримм. К Братьям Гумбольдтам, хотя последние, как говорят, имеют какие-то связи с баскскими террористическими организациями.

— Как здоровье вашего братца, господин Гримм? – спрашиваю я у Якоба, чтобы не сидеть истуканом и не казаться невежливой.

— Ах, опять нехорошо, - вздыхает он, отрываясь от гранок. – Он очень, очень болен. Это чрезвычайно меня тревожит.. чрезвычайно.

— Ничего. Даст Бог, всё обойдётся, - утешаю его я. – А вы знаете, господин Гримм, прежде дети думали, что Братья Гримм – это такие сказочники. А теперь они думают, что это охотники за вампирами и всякими там… чертями. Как вам это нравится?

— Да-а-а, - Якоб кротко улыбается, вздыхает и мечтательно закатывает глаза. – Жаль, что это так далеко от действительности. Я ведь как раз всю жизнь мечтал о какой-нибудь такой вот тихой, немудрящей работе, не требующей особенных усилий. Но – увы… Ах, чёрт побери, но что они сделали с нашей орфографией! Ведь это варварство, я вам доложу!

Иногда мимо нас пробегает мелкой стариковской походкой Державин, задерживается на мгновение и, склонив голову на бок, интересуется:

— А где это, братцы, у вас здесь нужник?

Я знаю, что он вычитал эту фразу у Тынянова и теперь с удовольствием задаёт всем этот вопрос.

— Так слив же не работает, батюшка Гаврила Романыч! – говорю ему я.

— Ах, беда! А сантехника посечь?

— Пробовали, да всё без толку. Вы, батюшка Гаврила Романыч, ступайте к французам, во Французский центр, там у них порядок.

— Бог с ними, не люблю я их, - смеётся он и подсаживается к Гримму – поболтать и вспомнить старину.

Иногда мимо нас широкой прихрамывающей походкой проходит призрак Данте в узбекском халате на голое тело и в шапочке, напоминающей одновременно пионерскую пилотку и головной убор Джавахарлала Неру. Почему он так странно одет, знают все, кто когда-либо бывал в Вавилонской Библиотеке. Сам он сильно стесняется своего наряда и никогда ни с кем не разговаривает.

В прошлую пятницу я случайно забрела в Ночное Хранилище, к полкам со скандинавской литературой. Днём я не говорю на скандинавских языках, но ночью, в темноте, этого не видно. Поэтому я рискнула пристать к призраку какой-то толстой красивой девицы, со вкусом поедавшему луковицу.

— Вот в той самой балладе, где вы приходите к королю, чтобы он отдал вам в мужья того рыцаря, которого вы сами себе изберёте… Я что-то смысла там не поняла. То есть, поняла, но не совсем…

— Напомни, как дело-то было, - попросила девица, утирая губы и присаживаясь на железную бронеполку.

— Ну, вы там ещё говорите:

«Если любого я получу,

То Ове Стисёна я хочу».

«Ове, ты должен встать и сказать,

Хочешь ли эту девушку взять?»

Ове сказал в большой тишине:

«Красивая девушка, но не по мне.

Привычнее мне сидеть в седле,

Чем спозаранку копаться в земле.

Ястреб любимый — мой лучший друг,

а не крестьянский тяжелый плуг».

«Тебя отвезу я домой сама

Крестьянского набираться ума.

Возьмешься за плуг — поглубже паши

И много зерна бросать не спеши.

Пройдись бороной по полям под конец

И будешь не хуже, чем мой отец.

Будь хлебосолом, пируй на славу,

И ты в почете будешь по праву».

Весело слушали ее.

Ове согласие дал свое.

— Так вот, я не понимаю. Чего это они стали все ржать, мужики-то? и чего этот самый Ове так быстро переменил своё мнение и дал согласие? В комментариях какая-то фигня написана. Типа, в этой шутливой балладе о том, как крестьянская девушка добыла себе в мужья королевского рыцаря, есть апология крестьянского труда… и всякое такое прочее…

— Ой, я не могу! – девица выплюнула луковицу и закатилась смехом. – Да я ж только и сказала, что НАУЧУ ЕГО ГЛУБОКО ПАХАТЬ, НО НЕ СЛИШКОМ ГУСТО СЕЯТЬ! Ясный перец, он согласился! Бегом под венец побежал.

— Вот оно что, - хмыкнула я, стараясь не показывать смущения.

— Между прочим, – раздался строгий голос с соседнего стеллажа, - в предисловии к тому же изданию, на которое вы ссылаетесь, всё это разъясняется! Я всё там ясно объяснил. Предисловия надо читать, а не комментарии!

— А комментарии кто писал? – осторожно спросила я.

— Тоже я, - с достоинством ответил голос.

— А-а-а, - сказала я и ретировалась. Всё равно вот-вот должен был пропеть петух.


Следующая глава >>