ПРОБУЖДЕНІЕ

Я добрался до своей палатки и зал?зъ на нары. Хорошо бы скор?е заснуть. Такъ неуютно было думать о томъ, что черезъ часъ-полтора дневальный потянетъ за ноги и скажетъ:

— Товарищъ Солоневичъ, въ УРЧ зовутъ...

Но не спалось. Въ мозгу бродили обрывки разговоровъ съ Чекалинымъ, волновало сдержанное предостереженіе Чекалина о томъ, что Якименко что-то знаетъ о нашихъ комбинаціяхъ. Всплывало помертв?вшее лицо Юры и сдавленная ярость Бориса. Потомъ изъ хаоса образовъ показалась фигурка Юрочки — не такого, какимъ онъ сталъ сейчасъ, а маленькаго, кругленькаго и чрезвычайно съ?добнаго. Своей мягенькой лапкой онъ тянетъ меня за носъ, а въ другой лапк? что-то блеститъ:

— Ватикъ, Ватикъ, над?нь очки, а то теб? холодно...

Да... А что съ нимъ теперь стало? И что будетъ дальше?

Постепенно мысли стали путаться...

Когда я проснулся, полоска яркаго солнечнаго св?та прор?зала полутьму палатки отъ двери къ печурк?. У печурки, свернувшись калачикомъ и накрывшись какимъ-то тряпьемъ, дремалъ дневальный. Больше въ палатк? никого не было. Я почувствовалъ, что, наконецъ, выспался, и что, очевидно, спалъ долго. Посмотр?лъ на часы, часы стояли. Съ чувствомъ пріятнаго осв?женія во всемъ т?л? я растянулся и собирался было подремать еще: такъ р?дко это удавалось. Но внезапно вспыхнула тревожная мысль: что-то случилось!.. Почему меня не будили? Почему въ палатк? никого н?тъ? Что съ Юрой?

Я вскочилъ со своихъ наръ и пошелъ въ УРЧ. Стоялъ осл?пительный день. Нанесенный вьюгой новый сн?гъ р?залъ глаза... В?тра не было. Въ воздух? была радостная морозная бодрость.

Дверь въ УРЧ была распахнута настежь: удивительно! Еще удивительн?е было то, что я увид?лъ внутри: пустыя комнаты, ни столовъ, ни пишущихъ машинокъ, ни "личныхъ д?лъ"... Обломки досокъ, обрывки бумаги, въ окнахъ — повынуты стекла. Сквозняки разгуливали по урчевскимъ закоулкамъ, перекатывая изъ угла въ уголъ обрывки бумаги. Я поднялъ одну изъ нихъ. Это былъ "зачетный листокъ" какого-то вовсе неизв?стнаго мн? Сидорова или Петрова: зд?сь, за подписями и печатями, было удостов?рено, что за семь л?тъ своего сид?нья этотъ Сидоровъ или Петровъ заработалъ что-то около шестисотъ дней скидки. Такъ... Потеряли, значитъ, бумажку, а вм?ст? съ бумажкой потеряли почти два года челов?ческой жизни... Я сунулъ бумажку въ карманъ. А все-таки — гд? же Юра?

Я поб?жалъ въ палатку и разбудилъ дневальнаго.

— Такъ воны съ вашимъ братомъ гулять пошли.

— А УРЧ?

— Такъ УРЧ же эвакуировались. Уси чисто у?хавши.

— И Якименко?

— Такъ, я-жъ кажу — уси. Позабирали свою бумагу, тай уихали...

Бол?е толковой информаціи отъ дневальнаго добиться было, видимо, нельзя. Но и этой было пока вполн? достаточно. Значитъ, Чекалинъ сдержалъ свое слово, эшелоновъ больше не принялъ, а Якименко, собравъ свои "бумаги" и свой активъ, свернулъ удочки и у?халъ въ Медгору. Интересно, куда д?лся Стародубцевъ? Впрочемъ, мн? теперь плевать на Стародубцева.

Я вышелъ во дворъ и почувствовалъ себя этакимъ калифомъ на часъ или, пожалуй, даже на н?сколько часовъ.

Дошелъ до берега р?ки. Направо, въ верст?, надъ обрывомъ, спокойно и ясно сіяла голубая луковка деревенской церкви. Я пошелъ туда. Тамъ оказалось сельское кладбище, раскинутое надъ далями, надъ "в?чнымъ покоемъ". Что-то левитановское было въ бл?дныхъ прозрачныхъ краскахъ с?верной зимы, въ приземистыхъ соснахъ съ нахлобученными сн?жными шапками, въ пустой звонниц? старенькой церковушки, откуда колокола давно уже были сняты для какой-то очередной индустріализаціи, въ запуст?лости, заброшенности, безлюдности. Въ разбитыя окна церковушки влетали и вылетали д?ловитые воробьи. Подъ обрывомъ журчали незамерзающія быстрины р?ки. Вдалек? густой, грозной синевой село обкладывали тяжелые, таежные карельскіе л?са — т? самые, черезъ которые...

Я с?лъ въ сн?гъ надъ обрывомъ, закурилъ папиросу, сталъ думать. Несмотря на то, что УРЧ, Якименко, БАМ, тревога и безвыходность уже кончились — думы были невеселыя.

Я въ сотый разъ задавалъ себ? вопросъ — такъ какъ-же это случилось такъ, что вотъ намъ троимъ, и то только въ благопріятномъ случа?, придется волчьими тропами пробираться черезъ л?са, уходить отъ пресл?дованія оперативниковъ съ ихъ ищейками, вырываться изъ облавъ, озираться на каждый кустъ — н?тъ ли подъ нимъ секрета, прорываться черезъ пограничныя заставы, рисковать своей жизнью каждую секунду, и все это только для того, чтобы уйти со своей родины. Или — разсматривая вопросъ съ н?сколько другой точки зр?нія — реализовать свое, столько разъ уже прокламированное всякими соціалистическими партіями и уже такъ основательно забытое, право на свободу передвиженія... Какъ это все сложилось и какъ это все складывалось? Были ли мы трое ненужными для нашей страны, безталанными, безполезными? Были ли мы "антисоціальнымъ элементомъ", нетерпимымъ въ благоустроенномъ челов?ческомъ обществ?"?

Вспомнилось, какъ какъ-то ночью въ УРЧ, когда мы остались одни и Борисъ пришелъ помогать намъ перестукивать списки эшелоновъ и выискивать въ картотек? "мертвыя души", Юра, растирая свои изсохшіе пальцы, сталъ вслухъ мечтать о томъ — какъ бы хорошо было драпануть изъ лагеря — прямо куда-нибудь на Гавайскіе острова, гд? не будетъ ни войнъ, ни ГПУ, ни каталажекъ, ни этаповъ, ни классовой, ни надклассовой р?зни. Борисъ оторвался отъ картотеки и сурово сказалъ:

— Рано ты собираешься отдыхать, Юрчикъ. Драться еще придется. И кр?пко драться...

Да, конечно, Борисъ былъ правъ: драться придется... Вотъ — не додрались въ свое время... И вотъ — разстр?лы, эшелоны, д?вочка со льдомъ. Но мн? не очень хочется драться...

Въ этомъ мір?, въ которомъ жили в?дь и Ньютонъ и Достоевскій, живутъ в?дь Эйнштейнъ и Эдиссонъ — еще не усп?ли догнить милліоны героевъ міровой войны, еще гніютъ десятки милліоновъ героевъ и жертвъ соціалистической р?зни, — а безчисленные sancta simplicitas уже сносятъ охапки дровъ, оттачиваютъ штыки и устанавливаютъ пулеметы для чужаковъ по партіи, подданству, форм? носа... И каждый такой простецъ, в?роятно, искренне считаетъ, что въ распоротомъ живот? ближняго сидитъ отв?тъ на вс? нехитрые его, простеца, вопросы и нужды!..

Такъ было, такъ, в?роятно, еще долго будетъ. Но въ Сов?тской Россіи все это приняло формы — уже совс?мъ невыносимыя: какъ гоголевскіе кожаные канчуки въ большомъ количеств? — вещь нестерпимая. Евангеліе ненависти, вколачиваемое ежедневно въ газетахъ и ежечасно — по радіо, евангеліе ненависти, вербующее своихъ адептовъ изъ совс?мъ уже несусв?тимой сволочи... н?тъ, просто — какіе тамъ ужъ мы ни на есть — а жить стало невмоготу... Годъ тому назадъ поб?гъ былъ такою же необходимостью, какъ и сейчасъ. Нельзя было намъ жить. Или, какъ говаривала моя знакомая:

— Дядя Ваня, в?дь зд?сь дышать неч?мъ...

Кто-то р?зко навалился на меня сзади, и чьи-то руки плотно обхватили меня поперекъ груди. Въ мозгу молніей вспыхнулъ ужасъ, и такою же молніей инстинктъ, условный рефлексъ, выработанный долгими годами спорта, бросилъ меня внизъ, въ обрывъ. Я не сталъ сопротивляться: мн? нужно только помочь нападающему, т.е. сд?лать то, чего онъ никакъ не ожидаетъ. Мы покатились внизъ, свалились въ какой-то сугробъ. Сн?гъ сразу зал?пилъ лицо и, главное, очки. Я такъ же инстинктивно уже нащупалъ ногу напавшаго и подвернулъ подъ нее свое кол?но: получается страшный "ключъ", ломающій ногу, какъ щепку... Сверху раздался громкій хохотъ Бориса, а надъ своимъ ухомъ я разслышалъ натужное соп?ніе Юрочки... Черезъ н?сколько секундъ Юра лежалъ на об?ихъ лопаткахъ.

Я былъ раздраженъ до ярости. Конечно, дружеская драка давно уже вошла въ традиціи нашего, какъ когда-то говорилъ Юра, "развеселаго семейства" этакимъ веселымъ, жизнерадостнымъ, малость жеребячьимъ обрядомъ. Съ самыхъ юныхъ л?тъ для Юрочки не было большаго удовольствіи, какъ подраться со своимъ собственнымъ отцомъ — и посл? получаса возни взобраться на отцовскій животъ и пропищать: "сдаешься?" Но это было на вол?. А зд?сь, въ лагер?? Въ состояніи такой дикой нервной напряженности? Что было бы, если бы Бобинъ см?хъ я услыхалъ на полминуты позже?

Но у Юры былъ такой сіяющій видъ, онъ былъ такъ обл?пленъ сн?гомъ, ему было такъ весело посл? вс?хъ этихъ урчевскихъ ночей, БАМа, списковъ, эшелоновъ и прочаго, жеребенкомъ поваляться въ сн?гу, что я только вздохнулъ. За столько м?сяцевъ — первый проблескъ юности и жизнерадостности: зач?мъ я буду портить его?

Прочистили очки, выковыряли сн?гъ изъ-за воротовъ и изъ рукавовъ и поползли наверхъ. Борисъ протянулъ свою лапу и съ мягкой укоризной сказалъ Юр?:

— А все-таки, Юрчикъ, такъ д?лать не полагается. Жаль, что я не усп?лъ тебя перехватить.

— А что тутъ особеннаго? Что, у Ватика разрывъ сердца будетъ?

— Съ Ванинымъ сердцемъ ничего не будетъ, а вотъ съ твоей рукой или ребрами можетъ выйти что-нибудь врод? перелома — разв? Ва могъ знать, кто на него нападаетъ? Мы в?дь въ лагер?, а не въ Салтыковк?...

Юра былъ н?сколько сконфуженъ, но солнце сіяло слишкомъ ярко, чтобы объ этомъ инцидент? стоило говорить...

Мы ус?лись въ сн?гъ, и я сообщилъ о своей ночной бес?д? съ Чекалинымъ, которая, впрочемъ, актуальнаго интереса теперь уже не представляла. Борисъ и Юра сообщили мн? сл?дующее:

Я, оказывается, проспалъ больше сутокъ. Вчера утромъ Чекалинъ со своимъ докторомъ пришелъ на погрузочный пунктъ, пров?рилъ десятка три этапниковъ, составилъ актъ о томъ, что ББК подсовываетъ ему людей, уже дважды снятыхъ съ этаповъ по состоянію здоровья, с?лъ въ по?здъ и у?халъ, оставивъ Якименку, такъ сказать, съ разинутымъ ртомъ. Якименко забралъ своихъ медгорскихъ спеціалистовъ, урчевскій активъ, личныя д?ла, машинки и прочее — и изволилъ отбыть въ Медгору. О насъ съ Юрой никто почему-то и не заикался: то-ли потому, что мы еще не были оффиціально проведены въ штатъ УРЧ, то-ли потому что Якименко предпочелъ въ дальн?йшемъ нашими просв?щенными услугами не пользоваться. Остатки подпорожскаго отд?ленія какъ будто будутъ переданы сос?днему съ нимъ Свирьскому лагерю (границы лагерей на окраинахъ проведены съ такой-же точностью, какъ раньше были проведены границы губерній; на картахъ этихъ лагерныхъ границъ, конечно, н?тъ). Возникала проблема: сл?дуетъ ли намъ "съоріентироваться" такъ, чтобы остаться зд?сь, за Свирьлагомъ, или попытаться перебраться на с?веръ, въ ББК, куда будетъ переправлена часть оставшагося административнаго персонала подпорожскаго отд?ленія?.. Но тамъ будетъ видно. "Довл?етъ дневи злоба его". Пока что св?титъ солнышко, на душ? легко и оптимистично, въ карман? лежитъ еще чекалинская икра — словомъ carpe diem. Ч?мъ мы и занялись.