ПОСЛѢДНІЕ ДНИ ПОДПОРОЖЬЯ

Изъ Москвы, изъ ГУЛАГа пришла телеграмма: лагерный пунктъ Погра со вс?мъ его населеніемъ и инвентаремъ считать за ГУЛАГомъ, запретить всякія переброски съ лагпункта.

Объ этой телеграмм? мн?, въ штабъ Свирьлага, позвонилъ Юра, и тонъ у Юры былъ растерянный и угнетенный. Къ этому времени всякими способами были, какъ выражался Борисъ, "нажаты вс? кнопки на Медгору". Это означало, что со дня на день изъ Медгоры должны привезти требованіе на вс?хъ насъ трехъ. Но Борисъ фигурировалъ въ спискахъ живого инвентаря Погры, Погра — закр?плена за ГУЛАГомъ, изъ подъ высокой руки ГУЛАГа выбраться было не такъ просто, какъ изъ Свирьлага въ ББК, или изъ ББК — въ Свирьлагъ. Значитъ, меня и Юру заберутъ подъ конвоемъ въ ББК, а Борисъ останется зд?сь... Это — одно. Второе: изъ-за этой телеграммы угрожающей т?нью вставала мадемуазель Шацъ, которая со дня на день могла прі?хать ревизовать свои новыя влад?нія и "укрощать" Бориса своей махоркой и своимъ кольтомъ.

Борисъ сказалъ: надо б?жать, не откладывая ни на одинъ день. Я сказалъ: нужно попробовать извернуться. Намъ не удалось ни б?жать, ни извернуться.

Вечеромъ, въ день полученія этой телеграммы, Борисъ пришелъ въ нашу избу, мы продискуссировали еще разъ вопросъ о возможномъ завтрашнемъ поб?г?, не пришли ни къ какому соглашенію и легли спать. Ночью Борисъ попросилъ у меня кружку воды. Я подалъ воду и пощупалъ пульсъ. Пульсъ у Бориса былъ подъ сто двадцать: это былъ припадокъ его старинной маляріи — вещь, которая въ Россіи сейчасъ чрезвычайно распространена. Проектъ завтрашняго поб?га былъ ликвидированъ автоматически. Сл?довательно, оставалось только изворачиваться.

Мн? было очень непріятно обращаться съ этимъ д?ломъ къ Надежд? Константиновн?: женщина переживала трагедію почище нашей. Но я попробовалъ: ничего не вышло. Надежда Константиновна посмотр?ла на меня пустыми глазами и махнула рукой: "ахъ, теперь мн? все безразлично"... У меня не хватило духу настаивать.

15-го марта вечеромъ мн? позвонили изъ ликвидкома и сообщили, что я откомандировываюсь обратно въ ББК. Я пришелъ въ ликвидкомъ. Оказалось, что на насъ двоихъ — меня и Юру — пришло требованіе изъ Медгоры въ числ? еще восьми челов?къ интеллигентнаго живого инвентаря, который ББК забиралъ себ?.

Отправка — завтра въ 6 часовъ утра. Сд?лать уже ничего было нельзя. Сейчасъ я думаю, что бол?знь Бориса была везеньемъ. Сейчасъ, посл? опыта шестнадцати сутокъ ходьбы черезъ карельскую тайгу, я уже знаю, что зимой мы бы не прошли. Тогда — я этого еще не зналъ. Бол?знь Бориса была снова какъ какой-то рокъ, какъ ударъ, котораго мы не могли ни предусмотр?ть, ни предотвратить. Но списки были уже готовы, конвой уже ждалъ насъ, и оставалось только одно: идти по теченію событій... Утромъ мы сурово и почти молча попрощались съ Борисомъ. Коротко и твердо условились о томъ, что гд? бы мы ни были — 28-го іюля утромъ мы б?жимъ... Больше объ этомъ ничего не было сказано. Перекинулись н?сколькими незначительными фразами. Кто-то изъ насъ попытался было даже д?ланно пошутить — но ничего не вышло. Борисъ съ трудомъ поднялся съ наръ, проводилъ до дверей и на прощаніе сунулъ мн? въ руку какую-то бумажку: "посл? прочтешь"... Я зашагалъ, не оглядываясь: зач?мъ оглядываться?..

Итакъ, еще одно "посл?днее прощаніе"... Оно было не первымъ. Но сейчасъ — какіе шансы, что намъ удастся б?жать вс?мъ тремъ? Въ подавленности и боли этихъ минутъ мн? казалось, что шансовъ — никакихъ, или почти никакихъ... Мы шли по еще темнымъ улицамъ Подпорожья, и въ памяти упорно вставали наши предыдущія "посл?днія" прощанія: въ ленинградскомъ ГПУ полгода тому назадъ, на Николаевскомъ вокзал? въ Москв?, въ ноябр? 1926 года, когда Бориса за его скаутскіе гр?хи отправляли на пять л?тъ въ Соловки...

___

Помню: уже съ утра, холоднаго и дождливаго, на Николаевскомъ вокзал? собралась толпа мужчинъ и женщинъ, друзей и родныхъ т?хъ, которыхъ сегодня должны были пересаживать съ "чернаго ворона" Лубянки въ арестантскій по?здъ на Соловки. Вм?ст? со мною была жена брата, Ирина, и былъ его первенецъ, котораго Борисъ еще не видалъ: семейное счастье Бориса длилось всего пять м?сяцевъ.

Никто изъ насъ не зналъ, ни когда привезутъ заключенныхъ, ни гд? ихъ будутъ перегружать. Въ т? добрыя, старыя времена, когда ГПУ-скій терроръ еще не охватывалъ милліоновъ, какъ онъ охватываетъ ихъ сейчасъ — погрузочныя операціи еще не были индустріализированы. ГПУ еще не им?ло своихъ погрузочныхъ платформъ, какія оно им?етъ сейчасъ. Возникали и исчезали слухи. Толпа провожающихъ металась по путямъ, платформамъ и тупичкамъ. Бл?дныя, безм?рно усталыя женщины — кто съ узелкомъ, кто съ ребенкомъ на рукахъ — то б?жали куда-то къ посту второй версты, то разочарованно и безсильно плелись обратно. Потомъ — новый слухъ, и толпа, точно въ паник?, опять устремляется куда-то на вокзальные задворки. Даже я усталъ отъ этихъ путешествій по стр?лкамъ и по лужамъ, закутанный въ од?яло ребенокъ оттягивалъ даже мои он?м?вшія руки, но эти женщины, казалось, не испытывали усталости: ихъ вела любовь.

Такъ промотались мы ц?лый день. Наконецъ, поздно вечеромъ, часовъ около 11-ти, кто-то приб?жалъ и крикнулъ: "везутъ". Вс? бросились къ тупичку, на который уже подали арестантскіе вагоны. Тогда — это были только вагоны, настоящіе, классные, хотя и съ р?шетками, но только вагоны, а не безконечные телячьи составы, какъ сейчасъ. Первый "воронъ", молодцевато описавъ кругъ, повернулся задомъ къ вагонамъ, конвой выстроился двойной ц?пью, дверцы "ворона" раскрылись, и изъ него въ вагоны потянулась процессы страшныхъ людей — людей, изжеванныхъ голодомъ и ужасомъ, тоской за близкихъ и перспективами Соловковъ — острова смерти. Шли какіе-то люди въ священническихъ рясахъ и люди въ военной форм?, люди въ очкахъ и безъ очковъ, съ бородами и безусые. Въ неровномъ св?т? раскачиваемыхъ в?тромъ фонарей, сквозь пелену дождя мелькали неизв?стныя мн? лица, шедшія, в?роятн?е всего, на тотъ св?тъ... И вотъ:

Полусогнувшись, изъ дверцы "ворона" выходитъ Борисъ. Въ рукахъ — м?шокъ съ нашей посл?дней передачей, вещи и провіантъ. Лицо стало бл?днымъ, какъ бумага, — пять м?сяцевъ одиночки безъ прогулокъ, свиданій и книгъ. Но плечи — такъ же массивны, какъ и раньше. Онъ выпрямляется и своими близорукими глазами ищетъ въ толп? меня и Ирину. Я кричу:

— Cheer up, Bobby!

Борисъ что-то отв?чаетъ, но его голоса не слышно: не я одинъ бросаю такой, можетъ быть, прощальный крикъ. Борисъ выпрямляется, на его лиц? бодрость, которую онъ хочетъ внушить намъ, онъ подымаетъ руку, но думаю, онъ насъ не видитъ: темно и далеко. Черезъ н?сколько секундъ его могучая фигура исчезаетъ въ рамк? вагонной двери. Сердце сжимается ненавистью и болью... Но, о Господи...

Идутъ еще и еще. Вотъ какія-то д?вушки въ косыночкахъ, въ ситцевыхъ юбчонкахъ — безъ пальто, безъ од?ялъ, безо всякихъ вещей. Какой-то юноша л?тъ 17-ти, въ однихъ только трусикахъ и въ тюремныхъ "котахъ". Голова и туловище закутаны какимъ-то насквозь продырявленнымъ од?яломъ. Еще юноша, почти мальчикъ, въ стоптанныхъ "тапочкахъ", въ безрукавк? и безъ ничего больше... И этихъ д?тей въ такомъ вид? шлютъ въ Соловки!.. Что они, шестнадцатил?тнія, сд?лали, чтобы ихъ обрекать на медленную и мучительную смерть? Какіе шансы у нихъ вырваться живыми изъ Соловецкаго ада?..

Личную боль перехлестываетъ что-то большее. Ну, что Борисъ? Съ его физической силой и жизненнымъ опытомъ, съ моей финансовой и прочей поддержкой съ воли — а у меня есть ч?мъ поддержать, и пока у меня есть кусокъ хл?ба — онъ будетъ и у Бориса — Борисъ, можетъ быть, пройдетъ черезъ адъ, но у него есть шансы и пройти и выйти. Какіе шансы у этихъ д?тей? Откуда они? Что сталось съ ихъ родителями? Почему они зд?сь, полуголыя, безъ вещей, безъ продовольствія? Гд? отецъ вотъ этой 15-16-л?тней д?вочки, которая ослаб?вшими ногами пытается переступать съ камня на камень, чтобы не промочить своихъ изодранныхъ полотняныхъ туфелекъ? У нея въ рукахъ — ни одной тряпочки, а въ лиц? — ни кровинки. Кто ея отецъ? Контръ-революціонеръ ли, уже "ликвидированный, какъ классъ", священникъ ли, уже таскающій бревна въ ледяной вод? Б?лаго моря, меньшевикъ ли, зам?шанный въ шпіонаж? и ликвидирующій свою революціонную в?ру въ камер? какого-нибудь страшнаго суздальскаго изолятора?

Но процессія уже закончилась. "Вороны" ушли. У вагоновъ стоитъ караулъ. Вагоновъ не такъ и много: всего пять штукъ. Я тогда еще не зналъ, что въ 1933 году будутъ слать не вагонами, а по?здами...

Публика расходится, мы съ Ириной еще остаемся. Ирина хочетъ продемонстрировать Борису своего потомка, я хочу передать еще кое-какія вещи и деньги. Въ дипломатическія переговоры съ караульнымъ начальникомъ вступаетъ Ирина съ потомкомъ на рукахъ. Я остаюсь на заднемъ план?. Молодая мать съ двумя длинными косами и съ малюткой, конечно, под?йствуетъ гораздо сильн?е, ч?мъ вся моя сов?тская опытность.

Начальникъ конвоя, звеня шашкой, спускается со ступенекъ вагона. "Не полагается, да ужъ разъ такое д?ло"... Беретъ на руки свертокъ съ первенцемъ: "ишь ты, какой онъ... У меня тоже малецъ врод? этого есть, только постарше... ну, не ори, не ори, не съ?мъ... сейчасъ папаш? тебя покажемъ".

Начальникъ конвоя со сверткомъ въ рукахъ исчезаетъ въ вагон?. Намъ удается передать Борису все, что нужно было передать...

И все это — уже въ прошломъ... Сейчасъ снова боль, и тоска, и тревога... Но сколько разъ былъ посл?дній разъ, который не оказывался посл?днимъ... Можетъ быть, и сейчасъ вывезетъ.

___

Отъ Подпорожья мы подъ небольшимъ конвоемъ идемъ къ станціи. Начальникъ конвоя — развеселый и забубеннаго вида паренекъ, л?тъ двадцати, заключенный, попавшій сюда на пять л?тъ за какое-то убійство, связанное съ превышеніемъ власти. Пареньку очень весело идти по осв?щенному яркимъ солнцемъ и уже подтаивающему сн?гу, онъ болтаетъ, поетъ, то начинаетъ разсказывать какія-то весьма путанныя исторіи изъ своей милицейской и конвойной практики, то снова заводитъ высокимъ голоскомъ:

"Ой, на гори, тай жинци жн-у-у-ть..."

и даже пытается разс?ять мое настроеніе. Какъ это ни глупо, но это ему удается.

На станціи онъ для насъ восьмерыхъ выгоняетъ полвагона пассажировъ.

— Нужно, чтобы нашимъ арестантикамъ м?сто было. Т?, сволочи, кажинный день въ своихъ постеляхъ дрыхаютъ, надо и намъ буржуями про?хаться.

По?хали. Я вытаскиваю письмо Бориса, прочитываю его и выхожу на площадку вагона, чтобы никто не вид?лъ моего лица. Холодный в?теръ сквозь разбитое окно н?сколько успокаиваетъ душу. Минутъ черезъ десять на площадку осторожненько входитъ начальникъ конвоя.

— И чего это вы себя грызете? Нашему брату жить надо такъ: день прожилъ, поллитровку выдулъ, бабу тиснулъ — ну, и давай. Господи, до другого дня... Тутъ главное — ни объ чемъ не думать. Не думай — вотъ теб? и весь сказъ.

У начальника конвоя оказалась бол?е глубокая философія, ч?мъ я ожидалъ...

Вечер?етъ.

Я лежу на верхней полк? съ краю купэ. За продырявленной досчатой перегородкой уже другой міръ, вольный міръ. Какой-то деревенскій паренекъ разсказываетъ кому-то старинную сказку о Царевн?-лебеди. Слушатели сочувственно охаютъ.

— ... И вотъ приходитъ, братъ ты мой, Иванъ-царевичъ къ царевн?-лебеди. А сидитъ та вся заплаканная. А перышки у ее серебряныя, а слезы она льетъ алмазныя. И говоритъ ей Иванъ, царевичъ то-есть. Не могу я, говоритъ, безъ тебя, царевна-лебедь, не грудью дышать, ни очами смотр?ть... А ему царевна-лебедь: Заколдовала меня, говоритъ, злая мачеха, не могу я, говоритъ, Иванъ-царевичъ, за тебя замужъ пойтить. Да и ты, говоритъ, Иванъ-царевичъ, покеда ц?лъ — иди ты, говоритъ, къ... матери.

— Ишь ты, — сочувственно охаютъ слушатели.

Сов?тскій фольклоръ н?сколько разс?иваетъ тяжесть на душ?. Мы подъ?зжаемъ къ Медгор?. Подпорожская эпопея закончилась. Какая, въ сущности, короткая эпопея — всего 68 дней. Какая эпопея ожидаетъ насъ въ Медгор??