ЛИКВИДИРОВАННАЯ БЕЗПРИЗОРНОСТЬ

Въ книг? сов?тскаго бытія, трудно читаемой вообще, есть страницы, недоступныя даже очень близко стоящему и очень внимательному наблюдателю. Поэтому всякія попытки "познанія Россіи" всегда им?ютъ этакую... прелесть неожиданности. Правда, "прелесть" эта н?сколько вывернута наизнанку, но неожиданности обычно ошарашиваютъ своей парадоксальностью. Ну, разв? не парадоксъ, что украинскому мужику въ лагер? живется лучше, ч?мъ на вол?, и что онъ изъ лагеря на волю шлетъ хл?бные сухари? И какъ это совм?стить съ т?мъ фактомъ, что этотъ мужикъ въ лагер? вымираетъ десятками и сотнями тысячъ (въ масштаб? ББК)? А вотъ въ россійской сумятиц? это совм?щается: на Украин? крестьяне вымираютъ въ большей пропорціи, ч?мъ въ лагер?, и я реально видалъ крестьянъ, собирающихъ всякіе объ?дки для посылки ихъ на Украину. Значитъ ли это, что эти крестьяне въ лагер? не голодали? Н?тъ, не значитъ. Но за счетъ еще большаго голоданія они спасали свои семьи отъ голодной смерти... Этотъ парадоксъ ц?пляется еще за одинъ: за необычайное укр?пленіе семьи — такое, какое не снилось даже и покойному В. В. Розанову. А отъ укр?пленія семьи возникаетъ еще одна неожиданность — принудительное безбрачіе комсомолокъ: никто замужъ не беретъ — ни партійцы, ни безпартійцы... такъ и торчи всю свою жизнь какой-нибудь м?сткомовской д?вой...

Много есть такихъ неожиданностей. Я однажды видалъ даже образцовый колхозъ — его предс?дателемъ былъ старый трактирщикъ... Но есть вещи, о которыхъ вообще ничего нельзя узнать. Что мы, наприм?ръ, знаемъ о такихъ явленіяхъ соціальной гигіены въ Сов?тской Россіи, какъ проституція, алкоголизмъ, самоубійства. Что зналъ я до лагеря о "ликвидаціи д?тской безпризорности", я — челов?къ, исколесившій всю Россію?...

Я видалъ, что Москва, Петроградъ, крупн?йшія магистрали "подчищены" отъ безпризорниковъ, но я зналъ и то, что эпоха коллективизаціи и голодъ посл?днихъ л?тъ дали новый р?зкій толчекъ безпризорности... Но только зд?сь, въ лагер?, я узналъ куда д?вается и какъ "ликвидируется" безпризорность вс?хъ призывовъ — и эпохи военнаго коммунизма, тифовъ, и гражданской войны, и эпохи ликвидаціи кулачества, какъ класса, и эпохи коллективизаціи, и... просто голода, стоящаго вн? "эпохъ" и образующаго общій бол?е пли мен?е постоянный фонъ россійской жизни...

Такъ, почти ничего я не зналъ о великомъ племени урокъ, населяющемъ широкія подполья соціалистической страны. Раза два меня обворовывали, но не очень сильно. Обворовывали моихъ знакомыхъ — иногда очень сильно, а два раза даже съ убійствомъ. Потомъ, еще Утесовъ п?лъ свои "блатныя" п?сенки:

Съ вапнярскаго Кичмана

Сорвались два уркана,

Сорвались два уркана на Одестъ...

Вотъ, прим?рно, и все... Такъ, иногда говорилось, что милліонная армія безпризорниковъ подросла и орудуетъ гд?-то по тыламъ соціалистическаго строительства. Но такъ какъ, во-первыхъ, объ убійствахъ и грабежахъ сов?тская пресса не пишетъ ничего, то данное "соціальное явленіе" для васъ существуетъ лишь постольку, поскольку вы съ нимъ сталкиваетесь лично. Вн? вашего личнаго горизонта вы не видите ни кражъ, ни самоубійствъ, ни убійствъ, ни алкоголизма, ни даже концлагерей, поскольку туда не с?ли вы или ваши родные... И, наконецъ, такъ много и такъ долго грабили и убивали, что и кошелекъ, и жизнь давно перестали волновать...

И вотъ, передо мною, покуривая мою махорку и густо сплевывая на раскаленную печку, сидитъ представитель вновь открываемаго мною міра — міра профессіональныхъ бандитовъ, выросшаго и вырастающаго изъ великой д?тской безпризорности...

На немъ, этомъ "представител?", только рваный пиджачишко (рубашка была пропита въ тюрьм?, какъ онъ мн? объяснилъ), причемъ, пиджачишко этотъ еще недавно былъ, видимо, достаточно шикарнымъ. Отъ печки пышетъ жаромъ, въ спину сквозь щели вагона дуетъ ледяной январьскій в?теръ, но урк? и на жару, и на холодъ наплевать... Вспоминается анекдотъ о безпризорник?, котораго по ошибк? всунули въ печь крематорія, а дверцы забыли закрыть. Изъ огненнаго пекла раздался пропитый голосъ:

— Закрой, стерьва, дуетъ...

Еще съ десятокъ урокъ, такихъ же не то чтобы оборванныхъ, а просто полуод?тыхъ, валяются на дырявомъ промерзломъ полу около печки, л?ниво подбрасываютъ въ нее дрова, курятъ мою махорку и снабжаютъ меня информаціей о лагер?, пересыпанной совершенно несусв?тимымъ сквернословіемъ... Что боцмана добраго стараго времени! Грудные ребята эти боцмана съ ихъ "морскими терминами", по сравненію съ самымъ желторотымъ уркой...

Нужно сказать честно, что никогда я не затрачивалъ свой капиталъ съ такой сумасшедшей прибылью, съ какой я затратилъ червонецъ, прокуренный урками въ эту ночь... Мужики гд?-то подъ нарами сбились въ кучу, зарывшись въ свои лохмотья. Рабочій классъ храпитъ наверху... Я выспался днемъ. Урки не спятъ вторыя сутки, и не видно, чтобы ихъ тянуло ко сну. И передо мною разворачивается "учебный фильмъ" изъ лагернаго быта, со всей безпощадностью лагернаго житья, со вс?мъ лагернымъ "блатомъ", административной структурой, разстр?лами, "зачетами", "дов?сками", пайками, жульничествомъ, грабежами, охраной, тюрьмами и прочимъ, и прочимъ. Борисъ, отмахиваясь отъ клубовъ махорки, проводитъ параллели между Соловками, въ которыхъ онъ просид?лъ три года, и современнымъ лагеремъ, гд? ему предстоитъ просид?ть... в?роятно, очень немного... На полупонятномъ мн? блатномъ жаргон? разсказываются безконечныя воровскія исторіи, пересыпаемыя необычайно вонючими непристойностями...

— А вотъ въ Кіев?, подъ самый новый годъ — вотъ была исторія, — начинаетъ какой-то урка л?тъ семнадцати. — Сунулся я въ квартирку одну — замокъ пустяковый былъ. Гляжу — комнатенка, въ комнатенк? — канапа, а на канап? — узелокъ съ пальтомъ — хорошее пальто, буржуйское. Ну, д?ло было днемъ — много не заберешь. Я за узелокъ — и ходу. Иду, иду. А въ узелк? что-то шевелится. Какъ я погляжу — а тамъ ребеночекъ. Спитъ, сукинъ сынъ. Смотрю кругомъ — никого н?тъ. Я это пальто на себя, а ребеночка подъ заборъ, въ кусты, подъ сн?гъ.

— Ну, а какъ же ребенокъ-то? — спрашиваетъ Борисъ...

Столь наивный вопросъ урк?, видимо, и въ голову ни разу не приходилъ.

— А чортъ его знаетъ, — сказалъ онъ равнодушно. — Не я его д?лалъ. — Урка загнулъ особенно изысканную непристойность, и вся орава заржала.

Финки, фомки, "всадилъ", "кишки выпустилъ", малины, "шалманы", р?дкая по жестокости и изобр?тательности месть, поджоги, проститутки, пьянство, кокаинизмъ, морфинизмъ... Вотъ она эта "ликвидированная безпризорность", вотъ она эта армія, оперирующая въ тылахъ соціалистическаго фронта — "отъ финскихъ хладныхъ скалъ до пламенной Колхиды."

Изъ вс?хъ челов?ческихъ чувствъ у нихъ, видимо, осталось только одно — солидарность волчьей стаи, съ д?тства выкинутой изъ всякаго челов?ческаго общества. Едва ли какая-либо другая страна и другая эпоха можетъ похвастаться наличіемъ милліонной арміи людей, оторванныхъ отъ всякой соціальной базы, лишенныхъ всякаго соціальнаго чувства, всякой морали.

Значительно позже, въ лагер?, я пытался подсчитать — какова же, хоть приблизительно, численность этой арміи или, по крайней м?р?, той ея части, которая находится въ лагеряхъ. Въ ББК ихъ было около 15%. Если взять такое же процентное отношеніе для всего "лагернаго населенія" Сов?тской Россіи, — получится что-то отъ 750.000 до 1 500.000, — конечно, цифра, какъ говорятъ въ СССР, "сугубо оріентировочная"... А сколько этихъ людей оперируетъ на вол??

Не знаю.

И что станетъ съ этой арміей д?лать будущая Россія?

Тоже — не знаю...