НАДЕЖДА КОНСТАНТИНОВНА

Посл? отъ?зда въ Москву Якименки и Шацъ, бурная д?ятельность ликвидкома н?сколько утихла. Свирьлаговцы слегка пооколачивались — и у?хали къ себ?, оставивъ въ Подпорожьи одного своего представителя. Между нимъ и Видеманомъ шли споры только объ "административно-техническомъ персонал?". Если цинготный крестьянинъ никуда не былъ годенъ, и ни ББК, — ни Свирьлагъ не хот?ли взваливать его на свои пайковыя плечи, то интеллигентъ, даже и цынготный, еще кое-какъ могъ быть использованъ. Поэтому Свирьлагъ пытался получить сколько возможно интеллигенціи, и поэтому же ББК норовилъ не дать ни души. Въ этомъ торг? между двумя рабовлад?льцами мы им?ли все-таки н?которую возможность изворачиваться. Вс? списки лагерниковъ, передаваемыхъ въ Свирьлагъ или оставляемыхъ за ББК, составлялись въ ликвидком?, подъ техническимъ руководствомъ Надежды Константиновны, а мы съ Юрой переписывали ихъ на пишущей машинк?. Тутъ можно было извернуться. Вопросъ заключался преимущественно въ томъ — въ какомъ именно направленіи намъ сл?дуетъ изворачиваться. ББК былъ вообще "аристократическимъ" лагеремъ — тамъ кормили лучше и лучше обращались съ заключенными. Какъ кормили и какъ обращались — я объ этомъ уже писалъ. Выводы о Свирьлаг? читатель можетъ сд?лать и самостоятельно. Но ББК — это гигантская территоріи. Въ какой степени в?роятно, что намъ тремъ удастся остаться вм?ст?, что насъ не перебросятъ куда-нибудь на такія чортовы кулички, что изъ нихъ и не выберешься, — куда-нибудь въ окончательное болото, по которому люди и л?томъ ходятъ на лыжахъ — иначе засосетъ, и отъ котораго до границы будетъ верстъ 200-250 по м?стамъ, почти абсолютно непроходимымъ? Мы р?шили съоріентироваться на Свирьлагъ.

Уговорить Надежду Константиновну на н?которую служебную некорректность — было не очень трудно. Она слегка поохала, слегка побранилась — и наши имена попали въ списки заключенныхъ, оставляемыхъ за Свирьлагомъ.

Это была ошибка и это была грубая ошибка: мы уже начали изворачиваться, еще не собравъ достаточно надежной информаціи. А потомъ стало выясняться. Въ Свирьлаг? не только плохо кормятъ — это еще бы полб?ды, но въ Свирьлаг? статья 58-6 находится подъ особенно неусыпнымъ контролемъ, отношеніе къ "контръ-революціонерамъ" особенно зв?рское, лагерные пункты вс? оплетены колючей проволокой, и даже административныхъ служащихъ выпускаютъ по служебнымъ порученіямъ только на основаніи особыхъ пропусковъ и каждый разъ посл? обыска. И, кром? того, Свирьлагъ собирается вс?хъ купленныхъ въ ББК интеллигентовъ перебросить на свои отдаленные лагпункты, гд? "адмтехперсонала" не хватало. Мы разыскали по карт? (карта вис?ла на ст?н? ликвидкома) эти пункты и пришли въ настроеніе весьма неут?шительное. Свирьлагъ тоже занималъ огромную территорію, и были пункты, отстоящіе отъ границы на 400 верстъ — четыреста верстъ ходу по населенной и, сл?довательно, хорошо охраняемой м?стности... Это было совс?мъ плохо. Но наши имена уже были въ Свирьлаговскихъ спискахъ.

Надежда Константиновна наговорила много всякихъ словъ о мужскомъ непостоянств?, Надежда Константиновна весьма уб?дительно доказывала мн?, что уже ничего нельзя сд?лать; я отв?чалъ, что для женщины н?тъ ничего невозможнаго — ce que la femme veut — Dieu le veut, былъ пущенъ въ ходъ рядъ весьма запутанныхъ лагерно-бюрократическихъ трюковъ, и однажды Надежда Константиновна вошла въ комнатку нашего секретаріата съ видомъ Клеопатры, которая только что и какъ-то очень ловко обставила н?коего Антонія... Наши имена были оффиціально изъяты изъ Свирьлага и закр?плены за ББК. Надежда Константиновна сіяла отъ торжества. Юра поц?ловалъ ей пальчики, я сказалъ, что в?къ буду за нее Бога молить, протоколы вести и на машинк? стукать.

Вообще — посл? урчевскаго зв?ринца, ликвидкомовскій секретаріатъ казался намъ раемъ земнымъ или, во всякомъ случа?, лагернымъ раемъ. Въ значительной степени это завис?ло отъ Надежды Константиновны, отъ ея милой женской суматошливости и покровительственности, отъ ея шутливыхъ препирательствъ съ Юрочкой, котораго она, выражаясь сов?тскимъ языкомъ, "взяла на буксиръ", заставила причесываться и даже ногти чистить... Въ свое время Юра счелъ возможнымъ плевать на Добротина, но Надежд? Константиновн? онъ повиновался безпрекословно, безо всякихъ разговоровъ.

Надежда Константиновна была, конечно, очень нервной и не всегда выдержанной женщиной, но вс?мъ, кому она могла помочь, она помогала. Бывало придетъ какой-нибудь инженеръ и слезно умоляетъ не отдавать его на растерзаніе Свирьлагу. Конечно, отъ Надежды Константиновны de jure ничего не зависитъ, но мало ли что можно сд?лать въ порядк? низового бумажнаго производства... — въ обходъ всякихъ de jure. Однако, такихъ инженеровъ, экономистовъ, врачей и прочихъ — было слишкомъ много. Надежда Константиновна выслушивала просьбу и начинала кипятиться:

— Сколько разъ я говорила, что я ничего, совс?мъ ничего не могу сд?лать. Что вы ко мн? пристаете? Идите къ Видеману. Ничего, ничего не могу сд?лать. Пожалуйста, не приставайте.

Зам?тивъ выраженіе умоляющей настойчивости на лиц? онаго инженера, Надежда Константиновна затыкала уши пальчиками и начинала быстро твердить:

— Ничего не могу. Не приставайте. Уходите, пожалуйста, а то я разсержусь.

Инженеръ, потоптавшись, уходитъ. Надежда Константиновна, заткнувъ уши и зажмуривъ глаза, продолжала твердить:

— Не могу, не могу, пожалуйста, уходите.

Потомъ, съ разстроеннымъ видомъ, перебирая свои бумаги, она жаловалась мн?:

— Ну вотъ, видите, какъ они вс? л?зутъ. Имъ, конечно, не хочется въ Свирьлагъ... А они и не думаютъ о томъ, что у меня на рукахъ двое д?тей... И что я за все это тоже могу въ Свирьлагъ попасть, только не вольнонаемной, а уже заключенной... Вс? вы эгоисты, вы, мужчины.

Я скромно соглашался съ т?мъ, что нашъ братъ, мужчина, конечно, могъ бы быть н?сколько альтруистичн?е. Т?мъ бол?е, что въ дальн?йшемъ ход? событій я уже былъ бол?е или мен?е ув?ренъ... Черезъ н?которое время Н. К. говорила мн? раздраженнымъ тономъ.

— Ну, что же вы сидите и смотрите? Ну, что же вы мн? ничего не посов?туете? Все должна я, да я. Какъ вы думаете, если мы этого инженера проведемъ по спискамъ, какъ десятника...

Обычно къ этому моменту техника превращенія инженера въ десятника, врача въ л?кпома (л?карскій помощникъ) или какой-нибудь значительно бол?е сложной лагерно-бюрократической махинаціи была уже обдумана и мной, и Надеждой Константиновной. Надежда Константиновна охала и бранилась, но инженеръ все-таки оставался за ББК. Н?которымъ устраивалась командировка въ Медгору, со свир?пымъ наставленіемъ — оставаться тамъ, даже рискуя отсидкой въ ШИЗО (штрафной изоляторъ). Многіе на время вообще исчезали со списочнаго горизонта: во всякомъ случа?, немного интеллигенціи получилъ Свирьлагъ. Во вс?хъ этихъ операціяхъ — я, мелкая сошка, переписчикъ и къ тому же уже заключенный, рисковалъ немногимъ. Надежда Константиновна иногда шла на очень серьезный рискъ.

Это была еще молодая, л?тъ 32-33 женщина, очень милая и привлекательная и съ большими запасами sex appeal. Не будемъ зря швырять въ нее булыжниками; какъ и очень многія женщины въ этомъ мір?, для женщинъ оборудованномъ особенно неуютно, она разсматривала свой sex appeal, какъ капиталъ, который долженъ быть вложенъ въ наибол?е рентабильное предпріятіе этого рода. Какое предпріятіе въ Сов?тской Россіи могло быть бол?е рентабильнымъ, ч?мъ бракъ съ высокопоставленнымъ коммунистомъ?

Въ долгіе вечера, когда мы съ Надеждой Константиновной дежурили въ ликвидком? при св?т? керосиновой коптилки, она мн? урывками разсказала кое-что изъ своей путаной и жестокой жизни. Она была, во всякомъ случа?, изъ культурной семьи — она хорошо знала иностранные языки и при этомъ такъ, какъ ихъ знаютъ по гувернанткамъ, а не по самоучителямъ. Потомъ — одинокая д?вушка не очень подходящаго происхожденія, въ жестокой борьб? за жизнь — за сов?тскую жизнь. Потомъ — бракъ съ высокопоставленнымъ коммунистомъ — директоромъ какого-то завода. Директоръ какого-то завода попалъ въ троцкистско-вредительскую исторію и былъ отправленъ на тотъ св?тъ. Надежда Константиновна опять осталась одна — впрочемъ, не совс?мъ одна: на рукахъ остался малышъ, разм?ромъ года въ полтора. Конечно, старые сотоварищи бывшаго директора предпочли ее не узнавать: блаженъ мужъ иже не возжается съ "классовыми врагами" и даже съ ихъ вдовами. Снова пишущая машинка, снова голодъ — на этотъ разъ голодъ вдвоемъ, снова м?сяцами наростающая жуть передъ каждой "чисткой": и происхожденіе, и покойный мужъ, и совершенно правильная презумпція, что вдова разстр?ляннаго челов?ка не можетъ очень ужъ пылать коммунистическимъ энтузіазмомъ... Словомъ — очень плохо.

Надежда Константиновна р?шила, что въ сл?дующій разъ она такого faux pas уже не сд?лаетъ. Сл?дующій разъ sex appeal былъ вложенъ въ максимально солидное предпріятіе: въ стараго большевика, когда-то ученика самого Ленина, подпольщика, политкаторжанина, ученаго л?совода и члена коллегіи Наркомзема, Андрея Ивановича Зап?вскаго. Былъ какой-то промежутокъ отдыха, былъ второй ребенокъ, и потомъ Андрей Ивановичъ по?халъ въ концентраціонный лагерь, срокомъ на десять л?тъ. На этотъ разъ уклонъ оказался правымъ.

А. И., попавши въ лагерь и будучи (р?дкій случай) бывшимъ коммунистомъ, им?ющимъ еще кое-какую спеціальность, кром? обычныхъ "партійныхъ спеціальностей" (ГПУ, кооперація, военная служба, профсоюзъ), ц?ной трехъ л?тъ "самоотверженной", то-есть совс?мъ уже каторжной, работы заработалъ себ? право на "совм?стное проживаніе съ семьей". Такое право давалось очень немногимъ и особо избраннымъ лагерникамъ и заключалось оно въ томъ, что этотъ лагерникъ могъ выписать къ себ? семью и жить съ ней въ какой-нибудь частной изб?, не въ барак?. Вс? остальныя условія его лагерной жизни: паекъ, работа и — что хуже всего — переброски оставались прежними.

Итакъ, Надежда Константиновна въ третій разъ начала вить свое гн?здышко, на этотъ разъ въ лагер?, такъ сказать, совс?мъ ужъ непосредственно подъ пятой ОГПУ. Впрочемъ, Надежда Константиновна довольно быстро устроилась. На фон? кувшинныхъ рылъ сов?тскаго актива она, къ тому же вольнонаемная, была, какъ работница, конечно — сокровищемъ. Не говоря уже о ея культурности и ея конторскихъ познаніяхъ, она, при ея двойной зависимости — за себя и за мужа, не могла не стараться изъ вс?хъ своихъ силъ.

Мужъ ея, Андрей Ивановичъ, былъ невысокимъ, худощавымъ челов?комъ л?тъ пятидесяти, со спокойными, умными глазами, въ которыхъ, казалось, на весь остатокъ его жизни ос?ла какая-то жестокая, ?дкая, незабываемая горечь. У него — стараго подпольщика-каторжанина и пр. — поводовъ для этой горечи было бол?е ч?мъ достаточно, но одинъ изъ нихъ д?йствовалъ на мое воображеніе какъ-то особенно гнетуще: это была волосатая лапа товарища Видемана, съ собственническимъ чувствомъ положенная на съеживающееся плечо Н. К.

На Андрея Ивановича у меня были н?которые виды. Остатокъ нашихъ лагерныхъ дней мы хот?ли провести гд?-нибудь не въ канцеляріи. Андрей Ивановичъ зав?дывалъ въ Подпорожьи л?снымъ отд?ломъ, и я просилъ его устроить насъ обоихъ — меня и Юру — на какихъ-нибудь л?сныхъ работахъ, ч?мъ-нибудь врод? таксаторовъ, десятниковъ и т.д. Андрей Ивановичъ далъ намъ кое-какую литературу, и мы мечтали о томъ времени, когда мы сможемъ шататься по л?су вм?сто того, чтобы сид?ть за пишущей машинкой.

___

Какъ-то днемъ, на об?денный перерывъ иду я въ свою избу. Слышу — сзади чей-то голосъ. Оглядываюсь. Надежда Константиновна, тщетно стараясь меня догнать, что-то кричитъ и машетъ мн? рукой. Останавливаюсь.

— Господи, да вы совс?мъ глухи стали! Кричу, кричу, а вы хоть бы что. Давайте пойдемъ вм?ст?, в?дь намъ по дорог?.

Пошли вм?ст?. Обсуждали текущія д?ла лагеря. Потомъ Надежда Константиновна какъ-то забезпокоилась.

— Посмотрите, это, кажется, мой Любикъ.

Это было возможно, но, во-первыхъ, ея Любика я въ жизни въ глаза на видалъ, а во вторыхъ, то, что могло быть Любикомъ, представляло собою черную фигурку на фон? б?лаго сн?га, шагахъ въ ста отъ насъ. На такую дистанцію мои очки не работали. Фигурка стояла у края дороги и свир?по молотила ч?мъ-то по сн?жному сугробу. Мы подошли ближе и выяснили, что это, д?йствительно, былъ Любикъ, возвращающійся изъ школы.

— Господи, да у него все лицо въ крови!.. Любикъ! Любикъ!

Фигурка обернулась и, узр?въ свою единственную мамашу, сразу пустилась въ ревъ — полагаю, что такъ, на всякій случай. Посл? этого, Любикъ прекратилъ избіеніе своей книжной сумкой сн?жнаго сугроба и, размазывая по своей рожиц? кровь и слезы, заковылялъ къ намъ. При ближайшемъ разсмотр?ніи Любикъ оказался мальчишкой л?тъ восьми, од?тымъ въ какую-то чистую и заплатанную рвань, со сл?дами недавней потасовки во всемъ своемъ облик?, въ томъ числ? и на рожиц?. Надежда Константиновна опустилась передъ нимъ на кол?ни и стала вытирать съ его рожицы слезы, кровь и грязь. Любикъ использовалъ вс? свои наличный возможности, чтобы поорать всласть. Конечно, былъ какой-то трагически злод?й, именуемый не то Митькой, не то Петькой, конечно, этотъ врожденный преступникъ изуродовалъ Любика ни за что, ни про что, конечно, материнское сердце Надежды Константиновны преисполнилось горечи, обиды и возмущенія. Во мн? же расквашенная рожица Любика не вызывала р?шительно никакого собол?знованія — точно такъ же, какъ во время оно расквашенная рожица Юрочки, особенно если она бывала расквашена по вс?мъ правиламъ неписанной конституціи великой мальчуганской націи. Вопросы же этой конституціи, я полагалъ, всец?ло входили въ мою мужскую компетенцію. И я спросилъ д?ловымъ тономъ:

— А ты ему, Любикъ, тоже в?дь далъ?

— Я ему какъ далъ... а онъ мн?... и я его еще... у-у-у...

Вопросъ еще бол?е д?ловой:

— А ты ему какъ — правой рукой или л?вой?

Тема была перенесена въ область чистой техники, и для эмоцій м?ста не оставалось. Любикъ отстранилъ материнскій платокъ, вытиравшій его оскорбленную физіономію, и въ его глазенкахъ, сквозь еще не высохшія слезы, мелькнуло любопытство.

— А какъ это — л?вой?

Я показалъ. Любикъ съ весьма д?ловымъ видомъ, выкарабкался изъ материнскихъ объятій: разговоръ зашелъ о д?л?, и тутъ ужъ было не до слезъ и не до сантиментовъ.

— Дядя, а ты меня научишь?

— Обязательно научу.

Между мною и Любикомъ былъ, такимъ образомъ, заключенъ "пактъ технической помощи". Любикъ вц?пился въ мою руку, и мы зашагали. Надежда Константиновна горько жаловалась на безпризорность Любика — сама она сутками не выходила изъ ликвидкома, и Любикъ болтался, Богъ его знаетъ — гд?, и ?лъ, Богъ его знаетъ — что. Любикъ прерывалъ ее всякими д?ловыми вопросами, относящимися къ области потасовочной техники. Черезъ весьма короткое время Любикъ, сообразивъ, что столь исключительное стеченіе обстоятельствъ должно быть использовано на вс? сто процентовъ, сталъ усиленно подхрамывать и, въ результат? этой дипломатической акціи, не безъ удовлетворенія ум?стился на моемъ плеч?. Мы подымались въ гору. Стало жарко. Я снялъ шапку. Любикины пальчики стали тщательно изсл?довать мой черепъ.

— Дядя, а почему у тебя волосовъ мало?

— Выл?зли, Любикъ.

— А куда они выл?зли?

— Такъ, совс?мъ выл?зли.

— Какъ совс?мъ? Совс?мъ изъ лагеря?

Лагерь для Любика былъ вс?мъ міромъ. Разваливающіяся избы, голодающіе карельскіе ребятишки, вшивая и голодная рвань заключенныхъ, бараки, вохръ, стр?льба — это былъ весь міръ, изв?стный Любику. Можетъ быть, по вечерамъ въ своей кроватк? онъ слышалъ сказки, которыя ему разсказывала мать: сказки о мір? безъ заключенныхъ, безъ колючей проволоки, безъ оборванныхъ толпъ, ведомыхъ вохровскими конвоирами куда-нибудь на БАМ. Впрочемъ — было ли у Надежды Константиновны время для сказокъ?

Мы вошли въ огромную комнату карельской избы. Комната была такъ же нел?па и пуста, какъ и наша. Но какія-то открытки, тряпочки, бумажки, салфеточки — и кто его знаетъ, что еще, придавали ей тотъ жилой видъ, который мужскимъ рукамъ, видимо, совс?мъ не подъ силу. Надежда Константиновна оставила Любика на моемъ попеченіи и поб?жала къ хозяйк? избы. Отъ хозяйки она вернулась съ еще однимъ потомкомъ — потомку было года три. Сердобольная старушка-хозяйка присматривала за нимъ во время служебной д?ятельности Надежды Константиновны.

— Не уходите, И. Л., я васъ супомъ угощу.

Надежда Константиновна, какъ вольнонаемная работница лагеря, находилась на служб? ГПУ и получала чекистскій паекъ — не первой и не второй категоріи — но все-же чекистской. Это давало ей возможность кормить свою семью и жить, не голодая. Она начала хлопотать у огромной русской печи, я помогъ ей нарубить дровъ, на огонь былъ водруженъ какой-то горшокъ. Хлопоча и суетясь, Надежда Константиновна все время оживленно болтала, и я, не безъ н?которой зависти, отм?чалъ тотъ запасъ жизненной энергіи, ц?пкости и бодрости, который такъ много русскихъ женщинъ проносить сквозь весь кровавый кабакъ революціи... Какъ-никакъ, а прошлое у Надежды Константиновны было невеселое. Вотъ мн? сейчасъ все-таки уютно у этого, пусть временнаго, пусть очень хлибкаго, но все же челов?ческаго очага, даже мн?, постороннему челов?ку, становится какъ-то тепл?е на душ?. Но в?дь не можетъ же Надежда Константиновна не понимать, что этотъ очагъ — домъ на песк?. Подуютъ какіе-нибудь видемановскіе или бамовскіе в?тры, устремятся на домъ сей — и не останется отъ этого гн?зда ни одной пушинки.

Пришелъ Андрей Ивановичъ, — какъ всегда, горько равнодушный. Взялъ на руки своего потомка и сталъ разговаривать съ нимъ на томъ мало понятномъ постороннему челов?ку діалект?, который существуетъ во всякой семь?. Потомъ мы завели разговоръ о предстоящихъ л?сныхъ работахъ. Я честно сознался, что мы въ нихъ р?шительно ничего не понимаемъ. Андрей Ивановичъ сказалъ, что это не играетъ никакой роли, что онъ насъ проинструктируетъ — если только онъ зд?сь останется.

— Ахъ, пожалуйста, не говори этого, Андрюша, — прервала его Надежда Константиновна, — ну, конечно, останемся зд?сь... Все-таки, хоть какъ-нибудь, да устроились. Нужно остаться.

Андрей Ивановичъ пожалъ плечами.

— Надюша, мы в?дь въ сов?тской стран? и въ сов?тскомъ лагер?. О какомъ устройств? можно говорить всерьезъ?

Я не удержался и кольнулъ Андрея Ивановича: ужъ ему-то, столько силъ положившему на созданіе сов?тской страны и сов?тскаго лагеря, и на страну и на лагерь плакаться не сл?довало бы. Ужъ кому кому, а ему никакъ не м?шаетъ попробовать, что такое коммунистическій концентраціонный лагерь.

— Вы почти правы, — съ прежнимъ горькимъ равнодушіемъ сказалъ Андрей Ивановичъ. — Почти. Потому что и въ лагер? нашего брата нужно каждый выходной день нещадно пороть. Пороть и приговаривать: не д?лай, сукинъ сынъ, революціи, не д?лай, сукинъ сынъ, революціи...

Финалъ этого семейнаго уюта наступилъ скор?е, ч?мъ я ожидалъ. Какъ-то поздно вечеромъ въ комнату нашего секретаріата, гд? сид?ли только мы съ Юрой, вошла Надежда Константиновна. Въ рукахъ у нея была какая-то бумажка. Надежда Константиновна для чего-то уставилась въ телефонный аппаратъ, потомъ — въ расписаніе по?здовъ, потомъ протянула мн? эту бумажку. Въ бумажк? стояло:

"Зап?вскаго, Андрея Ивановича, немедленно подъ конвоемъ доставить въ Пов?нецкое отд?леніе ББК".

Что я могъ сказать?

Надежда Константиновна смотр?ла на меня въ упоръ, и въ лиц? ея была судорожная мимика женщины, которая собираетъ свои посл?днія силы, чтобы остановиться на порог? истерики. Силъ не хватило. Надежда Константиновна рухнула на стулъ, уткнула голову въ кол?ни и зарыдала глухими, тяжелыми рыданіями — такъ, чтобы въ сос?дней комнат? не было слышно. Что я могъ ей сказать? Я вспомнилъ влад?тельную лапу Видемана... Зач?мъ ему, Видеману, этотъ л?соводъ изъ старой гвардіи? Записочка кому-то въ Медгору — и товарищъ Зап?вскій вылетаетъ чортъ его знаетъ куда, даже и безъ его, Видемана, видимаго участія, — и онъ, Видеманъ, остается полнымъ хозяиномъ. Надежду Константиновну онъ никуда не пуститъ въ порядк? ГПУ-ской дисциплины, Андрей Ивановичъ будетъ гнить гд?-нибудь на Л?сной Р?чк? въ порядк? лагерной дисциплины. Товарищъ Видеманъ кому-то изъ своихъ корешковъ намекнетъ на то, что этого л?совода никуда выпускать не сл?дуетъ, и корешокъ, въ чаяніи отв?тной услуги отъ Видемана, постарается Андрея Ивановича "сгноить на корню".

Я на мгновеніе попытался представить себ? психологію и переживанія Андрея Ивановича. Ну, вотъ, мы съ Юрой — тоже въ лагер?. Но у насъ все это такъ просто: мы просто въ пл?ну у обезьянъ. А Андрей Ивановичъ? Разв?, сидя въ тюрьмахъ царскаго режима и плетя паутину будущей революціи, — разв? о такой жизни мечталъ онъ для челов?чества и для себя? Разв? для этого шелъ онъ въ ученики Ленину?

Юра подб?жалъ къ Надежд? Константиновн? и сталъ ее ут?шать — неуклюже, нел?по, неум?ло, — но какимъ-то таинственнымъ образомъ это ут?шеніе под?йствовало на Надежду Константиновну. Она схватила Юрину руку, какъ бы въ этой рук?, рук? юноши-каторжника, ища какой-то поддержки, и продолжала рыдать, но не такъ ужъ безнадежно, хотя — какая надежда оставалась ей?

Я сид?лъ и молчалъ. Я ничего не могъ сказать и нич?мъ не могъ ут?шить, ибо впереди ни ей, ни Андрею Ивановичу никакого ут?шенія не было. Зд?сь, въ этой комнатушк?, была бита посл?дняя ставка, посл?дняя карта революціонныхъ иллюзій Андрея Ивановича и семейныхъ — Надежды Константиновны...

Въ іюн? того же года, объ?зжая заброшенные л?сные пункты Пов?нецкаго отд?ленія, я встр?тился съ Андреемъ Ивановичемъ. Онъ постарался меня не узнать. Но я все же подошелъ къ нему и спросилъ о здоровьи Надежды Константиновны. Андрей Ивановичъ посмотр?лъ на меня глазами, въ которыхъ уже ничего не было, кром? огромной пустоты и горечи, потомъ подумалъ, какъ бы соображая, стоитъ ли отв?чать или не стоитъ, и потомъ сказалъ:

— Приказала, какъ говорится, долго жить.

Больше я ни о чемъ не спрашивалъ.