ЗУБАМИ — ГРАНИТЪ НАУКИ

Отъ Гончарова меня оторвалъ Юра: снова понадобилось мое математическое вм?шательство. Стали разбираться. Выяснилось, что, нас?дая на тригонометрію, Пиголица им?лъ весьма неясное представленіе объ основахъ алгебры и геометріи, тангенсы ц?плялись за логарифмы, логарифмы за степени, и вообще было непонятно, почему доброе русское "х" именуется иксомъ. Кое-какія формулы были вызубрены на зубокъ, но между ними оказались провалы, разрывъ всякой логической связи между предыдущимъ и посл?дующимъ: то, что на сов?тскомъ язык? именуется "абсолютной неувязкой". Попытались "увязать". По этому поводу я не безъ н?котораго удовольствія уб?дился, что какъ ни прочно забыта моя гимназическая математика — я им?ю возможность возстановить логическимъ путемъ очень многое, почти все. Въ назиданіе Пиголиц? — а, кстати, и Юр? — я сказалъ н?сколько вдумчивыхъ словъ о необходимости систематической учебы: вотъ-де училъ это двадцать пять л?тъ тому назадъ и никогда не вспоминалъ, а когда пришлось — вспомнилъ... Къ моему назиданію Пиголица отнесся раздражительно:

— Ну, и чего вы мн? объ этомъ разсказываете — будто я самъ не знаю... Вамъ хорошо было учиться, никуда васъ не гоняли, сид?ли и зубрили... А тутъ мотаешься, какъ навозъ въ проруби... И работа на производств?, и комсомольская нагрузка, и профсоюзная нагрузка, и всякіе субботники... Чтобы учиться — зубами время вырывать надо. М?сяцъ поучишься — потомъ попрутъ куда-нибудь на село — начинай сначала... Да еще и жрать нечего... Н?тъ, ужъ вы мн? насчетъ стараго режима — оставьте...

Я отв?тилъ, что хл?бъ свой я зарабатывалъ съ пятнадцати л?тъ, экзаменъ на аттестатъ зр?лости сдалъ экстерномъ, въ университет? учился на собственныя деньги и что такихъ, какъ я, было сколько угодно. Пиголица отнесся къ моему сообщенію съ нескрываемымъ недов?ріемъ, но спорить не сталъ:

— Теперь стараго режима н?ту — такъ можно про него что угодно говорить... Правящимъ классамъ, конечно, очень неплохо жилось, я и не говорю, зато трудящійся народъ...

Акульшинъ угрюмо кашлянулъ.

— Трудящійся народъ, — сказалъ онъ, не отрывая глазъ отъ печки, — трудящійся народъ по лагерямъ не сид?лъ и съ голодухи не дохъ... А ходъ былъ — куда хочешь: хочешь — на заводъ, хочешь — въ университетъ...

— Такъ ты мн? еще скажешь, что крестьянскому парню можно было въ университетъ идти?

— Скажу... И не то еще скажу... А куда теперь крестьянскому парню податься, когда ему ?сть нечего? Въ колхозъ?

— А почему же не въ колхозъ?

— А такіе, какъ ты, будутъ командовать, — презрительно спросилъ Акульшинъ и, не дожидаясь отв?та, продолжалъ о давно набол?вшемъ: — на дуракахъ власть держится; понабрали дураковъ, лодырей, пропойцъ — вотъ и командуютъ: пятнадцать л?тъ изъ голодухи выл?зть не можемъ.

— Изъ голодухи? Ты думаешь, городской рабочій не голодаетъ? А кто эту голодуху устроилъ? Саботируютъ, сволочи, скотъ р?жутъ, кулачье...

— Кулачье?... — Усы Акульшина встали дыбомъ. — Кулачье? Это кулачье-то Россію разорило? А? Кулачье, а не товарищи-то ваши съ револьверами и лагерями? Кулачье? Ахъ, ты, сукинъ ты сынъ, соплякъ. — Акульшинъ запнулся, какъ бы не находя словъ для выраженія своей ярости. — Ахъ, ты, сукинъ сынъ, выдвиженецъ...

Выдвиженца Пиголица вынести не смогъ.

— А вы, папаша, — сказалъ онъ ледянымъ тономъ, — если пришли гр?ться, такъ гр?йтесь, а то за выдвиженца можно и по морд? получить.

Акульшинъ грузно поднялся съ табуретки.

— Это — ты-то... по морд?... — и сд?лалъ шагъ впередъ.

Вскочилъ и Пиголица. Въ лиц? Акульшина была неутолимая ненависть ко всякаго рода активистамъ, а въ Пиголиц? онъ не безъ н?котораго основанія чувствовалъ н?что активистское. Выдвиженецъ же окончательно вывелъ Пиголицу изъ его и безъ того весьма неустойчиваго нервнаго раздраженія. Терминъ "выдвиженецъ" звучитъ въ неоффиціальной Россіи ч?мъ-то глубоко изд?вательскимъ и по убойности своей превосходитъ самый оглушительный матъ. Запахло дракой. Юра тоже вскочилъ.

— Да бросьте вы, ребята, — началъ было онъ... Однако, моментъ для мирныхъ переговоровъ оказался неподходящимъ. Акульшинъ в?жливо отстранилъ Юру, какъ-то странно исподлобья уставился въ Пиголицу и вдругъ схватилъ его за горло. Я, проклиная свои давешнія уроки джіу-джитсу, ринулся на постъ миротворца. Но въ этотъ моментъ дверь кабинки раскрылась и оттуда, какъ deus ex machina, появились Ленчикъ и Середа. На все происходившее Ленчикъ реагировалъ довольно неожиданно.

— Ура, — заоралъ онъ. — Потасовочка? Рабоче-крестьянская смычка? Вотъ это я люблю... Вдарь его, папаша, по заду... Покажи ему, папаша...

Середа отнесся ко всему этому съ мен?е зр?лищной точки зр?нія.

— Эй, хозяинъ, пришелъ въ чужой домъ, такъ рукамъ воли не давай. Пусти руку. Въ чемъ тутъ д?ло?

Къ этому моменту я уже в?жливо обжималъ Акульшина за талію. Акульшинъ отпустилъ руку и стоялъ, тяжело сопя и не сводя съ Пиголицы взгляда, исполненнаго ненависти. Пиголица стоялъ, задыхаясь, съ перекошеннымъ лицомъ...

— Та-акъ, — протянулъ онъ... — Ц?льной, значитъ, бандой собрались... Та-акъ.

Никакой "ц?льной банды", конечно, и въ помин? не было — наоборотъ, въ сущности, вс? стали на его, Пиголицы, защиту. Но подъ бандой Пиголица разум?лъ, видимо, весь "старый міръ", который онъ когда-то былъ призванъ "разрушить"; да и едва-ли Пиголица находился въ особенно вм?няемомъ состояніи.

— Та-акъ, — продолжалъ онъ, — по старому режиму, значитъ, д?йствуете...

— При старомъ режим?, дорогая моя пташечка Пиголица, — снова затараторилъ Ленчикъ, — ни въ какомъ лагер? ты бы не сид?лъ, а уважаемый покойничекъ, папаша твой то-есть, просто загнулъ бы теб? въ свое время салазки, да всыпалъ бы теб?, сколько полагается.

"Салазки" добили Пиголицу окончательно. Онъ ос?кся и стремительно ринулся къ полочк? съ инструментами и дрожащими руками сталъ вытаскивать оттуда какое-то зубило. "Ахъ, такъ салазки, я вамъ покажу салазки". Юра протиснулся какъ-то между нимъ и полкой и дружественно обхватилъ парня за плечи...

— Да, брось ты, Сашка, брось, не видишь что-ли, что ребята просто дурака валяютъ, разыгрываютъ тебя...

— Ага, разыгрываютъ, вотъ я имъ покажу розыгрышъ...

Зубило было уже въ рукахъ Пиголицы. На помощь Юр? бросились Середа и я...

— Разыгрываютъ... Осточерт?ли мн? эти розыгрыши. Всякая сволочь въ носъ тыкаетъ: дуракъ, выдвиженецъ, грабитель... Что, грабилъ я тебя? — вдругъ яростно обернулся онъ къ Акульшину.

— А что, не грабилъ?

— Послушай, Саша, — н?сколько неудачно вм?шался Юра, — в?дь и въ самомъ д?л? грабилъ. На хл?бозаготовки в?дь ?здилъ?

Теперь ярость Пиголицы обрушилась на Юру.

— И ты — тоже. Ахъ, ты, сволочь, а тебя пошлютъ, такъ ты не по?дешь. А ты на какомъ хл?б? въ Берлин? учился? Не на томъ, что я на заготовкахъ грабилъ?

Зам?чаніе Пиголицы могло быть в?рно въ прямомъ смысл? и оно безусловно было в?рно въ переносномъ. Юра сконфузился.

— Я не про себя говорю. Но в?дь Акульшину-то отъ этого не легче, что ты — не самъ, а тебя посылали.

— Стойте ребята, — сурово сказалъ Середа, — стойте. А ты, папашка, послушай: я тебя знаю. Ты въ третьей плотницкой бригад? работалъ?

— Ну, работалъ, — какъ-то подозрительно отв?тилъ Акульшинъ.

— Новое зданіе ШИЗО строилъ?

— Строилъ.

— Заставляли?

— А что, я по своей вол? зд?сь?

— Такъ какая разница: этого паренька заставляли грабить тебя, а тебя заставляли строить тюрьму, въ которой этотъ паренекъ сид?ть, можетъ, будетъ? Что, своей волей мы тутъ вс? сидимъ? Тьфу, — свир?по сплюнулъ Середа, — вотъ, мать вашу... сволочи, сукины д?ти... Семнадцать л?тъ Пиголицу мужикомъ по затылку бьютъ, а Пиголицей изъ мужика кишки вытягиваютъ... Такъ еще не хватало, чтобы вы для полнаго комплекта удовольствія еще другъ другу въ горло и по своей вол? ц?плялись.. Ну, и дубина народъ, прости Господи. Зам?сто того, чтобы раскумекать, кто и к?мъ васъ лупитъ — не нашли другого разговору, какъ другъ другу морды бить... А теб?, хозяинъ, — стыдно, старый ты мужикъ, теб? ужъ давно бы пора понять.

— Давно понялъ, — сумрачно сказалъ Акульшинъ.

— Такъ чего же ты въ Пиголицу вц?пился?

— А ты видалъ, что по деревнямъ твои Пиголицы д?лаютъ?

— Видалъ. Такъ что, онъ по своей вол??

— Эхъ ребята, — снова затараторилъ Ленчикъ, — не по своей вол? воробей навозъ клюетъ... Конечно, ежели потасовочка по хорошему отъ добраго сердца, отчего же и кулаки не почесать... а всамд?лишно за горло ц?пляться никакого расчету н?тъ.

Юра за это время что-то потихоньку втолковывалъ Пиголиц?.

— Ну и хр?нъ съ ними, — вдругъ сказалъ тотъ. — Сами же, сволочи, все это устроили, а теперь мн? въ носъ тычутъ. Что — я революцію подымалъ? Я сов?тскую власть устраивалъ? А теперь, какъ вы устроили, такъ гд? я буду жить? Что я въ Америку по?ду? Хорошо этому, — Пиголица кивнулъ на Юру, — онъ всякіе тамъ языки знаетъ, а я куда д?нусь? Если вамъ вс?мъ про старый режимъ пов?рить, такъ выходитъ, просто съ жиру б?сились, революціи вамъ только не хватало... А я за кооперативный кусокъ хл?ба, какъ сукинъ сынъ, работать долженъ. А мн?, чтобы учиться, такъ посл?днее здоровье отдать нужно, — въ голос? Пиголицы зазвучали нотки истерики... — Ты что меня, сволочь, за глотку берешь, — повернулся онъ къ Акульшину, — ты что меня за грудь давишь? Ты, сукинъ сынъ, не на пайковомъ хл?б? росъ, такъ ты меня, какъ муху, задушить можешь. Ну и души, мать твою... души... — Пиголица судорожно сталъ разстегивать воротникъ своей рубашки, застегнутой не пуговицами, а веревочками... — Нате, бейте, душите, что я дуракъ, что я выдвиженецъ, что у меня силъ н?ту, — нате, душите...

Юра дружественно обнялъ Пиголицу и говорилъ ему какія-то довольно безсмысленныя слова: да брось ты, Саша, да ну ихъ вс?хъ къ чертовой матери: не понимаютъ, когда можно шутить — и что-то въ этомъ род?. Середа сурово сказалъ Акульшину:

— А ты бы, хозяинъ, подумать долженъ, можетъ, и сынъ твой гд?-нибудь тоже такъ болтается... Ты, вотъ, хоть молодость видалъ, а они — что? Что они видали? Разв? отъ хорошей жизни на хл?бозаготовки перли? Разв? ты такимъ въ двадцать л?тъ не былъ? Сид?лъ ты въ лагер?? Помочь парню надо, а не за глотку его хватать.

— Помочь? — презрительно усм?хнулся Пиголица. — Помочь? Много вы тутъ мн? помогли?..

— Не трепись, Саша, зря... Конечно, иногда, можетъ, очень ужъ круто заворачивали, а все же вотъ подц?пилъ же тебя Мухинъ, и живешь ты не въ барак?, а въ кабинк?, и учимъ мы тебя ремеслу, и вотъ Юра съ тобою математикой занимается, и вотъ товарищъ Солоневичъ о писателяхъ разсказываетъ... Значитъ — хот?ли помочь...

— Не надо мн? такой помощи, — сумрачно, но уже тише сказалъ Пиголица.

Акульшинъ вдругъ схватился за шапку и направился къ двери:

— Тутъ одна только помощь: за топоръ — и въ л?съ.

— Постой, папашка, куда ты? — вскочилъ Ленчикъ, но Акульшина уже не было. — Вотъ совс?мъ посл?зала публика съ мозговъ, ахъ, ты Господи, такая пурга... — Ленчикъ схватилъ свою шапку и выб?жалъ во дворъ. Мы остались втроемъ. Пиголица въ изнеможеніи с?лъ на лавку.

— А, ну чего къ.... Тутъ все равно никуда не выл?зешь, все равно пропадать. Не учись — съ голоду дохнуть будешь, учись — такъ все равно здоровья не хватитъ... Тутъ только одно есть: ч?мъ на старое оглядываться — лучше ужъ впередъ смотр?ть: можетъ быть, что-нибудь и выйдетъ. Вотъ — пятил?тка...

Пиголица запнулся: о пятил?тк? говорить не стоило...

— Какъ-нибудь выберемся, — оптимистически сказалъ Юра.

— Да ты-то выберешься. Теб? — что. Образованіе им?ешь, парень здоровый, отецъ у тебя есть... Мн?, братъ, трудн?е.

— Такъ ты, Саша, не ершись, когда теб? опытные люди говорятъ. Не л?зь въ бутылку со своимъ коммунизмомъ. Изворачивайся...

Пиголица въ упоръ уставился на Середу.

— Изворачиваться, а куда мн? прикажете изворачиваться? — Потомъ Пиголица повернулся ко мн? и повторилъ свой вопросъ: — Ну, куда?

Мн? съ какой-то небывалой до того времени остротой представилась вся жизнь Пиголицы... Для него сов?тскій строй со вс?ми его украшеніями — единственно знакомая ему соціальная среда. Другой среды онъ не знаетъ. Юрины разсказы о Германіи 1927-1930 года оставили въ немъ только спутанность мыслей, спутанность, отъ которой онъ инстинктивно стремился отд?латься самымъ простымъ путемъ — путемъ отрицанія. Для него сов?тскій строй есть исторически данный строй, и Пиголица, какъ большинство всякихъ живыхъ существъ, хочетъ приспособиться къ сред?, изъ которой у него выхода н?тъ. Да, мн? хорошо говорить о старомъ стро? и критиковать сов?тскій! Сов?тскій для меня всегда былъ, есть и будетъ чужимъ строемъ, "пл?номъ у обезьянъ", я отсюда все равно сб?гу, рано или поздно сб?гу, сб?гу ц?ной любого риска. Но куда идти Пиголиц?? Или, во всякомъ случа?, куда ему идти, пока милліоны Пиголицъ и Акульшиныхъ не осознали силы организаціи единства?

Я сталъ разбирать н?которыя — прим?нительно къ Пиголиц? — теоріи учебы, изворачиванія и устройства. Середа одобрительно поддакивалъ. Это были приспособленческія теоріи — ничего другого я Пиголиц? предложить не могъ. Пиголица слушалъ мрачно, ковыряя зубиломъ столъ. Не было видно — согласенъ ли онъ со мною и съ Середой, или не согласенъ.

Въ кабинку вошли Ленчикъ съ Акульшинымъ...

— Ну вотъ, — весело сказалъ Ленчикъ, — уговорилъ папашку. Ахъ, ты, Господи...

Акульшинъ потоптался.

— Ты ужъ, парнишка, не серчай... Жизнь такая, что хоть себ? самому въ глотку ц?пляйся.

Пиголица устало пожалъ плечами.

— Ну, что-жъ, хозяинъ, — обратился Акульшинъ ко мн?, — домой что ли по?демъ. Такая тьма — никто не увидитъ...

Нужно было ?хать — а то могли бы поб?гъ припаять. Я поднялся. Попрощались. Уходя, Акульшинъ снова потоптался у дверей и потомъ сказалъ:

— А ты, парнекъ, главное — учись. Образованіе — это... Учись...

— Да, ужъ тутъ — хоть кровь изъ носу... — угрюмо отв?тилъ Пиголица... — Такъ ты, Юрка, завтра заб?жишь?

— Обязательно, — сказалъ Юра.

Мы вышли.