МИШКИНА КАРЬЕРА

Миша принесъ чайникъ, наполненный сн?гомъ, и поставилъ его на печку.

— Вотъ вы этого парня спросите, что онъ о нашемъ поэт? думаетъ, — сказалъ Марковичъ по англійски.

Приладивъ чайникъ на печку, Миша сталъ запихивать въ нее бревно, спертое давеча изъ разоренной карельской избушки.

— Ну, какъ вы, Миша, съ Трошинымъ уживаетесь? — спросилъ я.

Миша поднялъ на меня свое вихрастое, чахоточное лицо.

— А что мн? съ нимъ уживаться? Бревно и бревно. Вотъ только въ третью часть б?гаетъ.

Миша былъ парнемъ великаго спокойствія. Посл? того, что онъ видалъ въ лагер?, — мало осталось въ мір? вещей, которыя могли бы его удивить.

— Вотъ тоже, — прибавилъ онъ, помолчавши, — приходитъ давеча сюда, никого не было, только я. Ты, говоритъ, Миша, посмотри, что съ тебя сов?тская власть сд?лала. Былъ ты, говоритъ, Миша, безпризорникомъ, былъ ты, говоритъ, преступнымъ элементомъ, а вотъ тебя сов?тская власть въ люди вывела, наборщикомъ сд?лала.

Миша замолчалъ, продолжая ковыряться въ печк?.

— Ну, такъ что?

— Что? Сукинъ онъ сынъ — вотъ что.

— Почему же сукинъ сынъ?

Миша снова помолчалъ...

— А безпризорникомъ-то меня кто сд?лалъ? Папа и мама? А отъ кого у меня чахотка третьей степени? Тоже награда, подумаешь, черезъ полгода выпускаютъ, а мн? всего годъ жить осталось. Что-жъ онъ, сукинъ сынъ, меня агитируетъ? Что онъ съ меня дурака разыгрываетъ?

Миша былъ парнемъ л?тъ двадцати, тощимъ, бл?днымъ, вихрастымъ. Отецъ его былъ мастеромъ на Николаевскомъ судостроительномъ завод?. Былъ свой домикъ, огородикъ, мать, сестры. Мать померла, отецъ пов?сился, сестры смылись неизв?стно куда. Самъ Миша пошелъ "по вс?мъ дорогамъ", попалъ въ лагерь, а въ лагер? попалъ на л?созаготовки.

— Какъ поставили меня на норму, тутъ, вижу я: здоровые мужики, привычные, и то не вытягиваютъ. А куда же мн?? На меня дунь — свалюсь. Бился я бился, да такъ и попалъ за филонство въ изоляторъ, на 200 граммъ хл?ба въ день и ничего больше. Ну, тамъ бы я и загибъ, да, спасибо, одинъ старый соловчанинъ подвернулся — такъ онъ меня научилъ, чтобы воды не пить. Потому — отъ голода опухлость по всему т?лу идетъ. Отъ голода пить хочется, а отъ воды опухлость еще больше. Вотъ, какъ она до сердца дойдетъ, тутъ, значитъ, и крышка. Ну, я пилъ совс?мъ по малу — такъ, по полстакана въ день. Однако, нога въ штанину уже не вл?зала. Посид?лъ я такъ м?сяцъ-другой; ну, вижу, пропадать приходится: никуда не д?нешься. Да, спасибо, начальникъ добрый попался. Вызываетъ меня: ты, говоритъ, филонъ, ты, говоритъ, работать не хочешь, я тебя на корню сгною. Я ему говорю: вы, гражданинъ начальникъ, только на мои руки посмотрите: куда же мн? съ такими руками семь съ половиною кубовъ напилить и нарубить. Мн?, говорю, все одно погибать — чи такъ, чи такъ... Ну, пожал?лъ, перевелъ въ слабосилку.

Изъ слабосилки Мишу вытянулъ Марковичъ, обучилъ его наборному ремеслу, и съ т?хъ поръ Миша пребываетъ при немъ неотлучно

Но легкихъ у Миши практически уже почти н?тъ. Борисъ его общупывалъ и обстукивалъ, снабжалъ его рыбьимъ жиромъ. Миша улыбался своей тихой улыбкой и говорилъ:

— Спасибо, Б. Л., вы ужъ кому-нибудь другому лучше дайте. Мн? это все одно, что мертвому кадило...

Потомъ, какъ-то я подсмотр?лъ такую сценку:

Сидитъ Миша на крылечк? своей "типографіи" въ своемъ рваномъ бушлатик?, весь зеленый отъ холода. Между его кол?нями стоитъ м?стная деревенская "вольная" д?вчушка, л?тъ, этакъ, десяти, рваная, голодная и босая. Миша осторожненько наливаетъ драгоц?нный рыбій жиръ на ломтики хл?ба и кормитъ этими бутербродами д?вчушку. Д?вчушка глотаетъ жадно, почти не пережевывая и въ промежуткахъ между глотками скулитъ:

— Дяденька, а ты мн? съ собой хл?бца дай.

— Не дамъ. Я знаю, ты матк? все отдашь. А матка у тебя старая. Ей, что мн?, все равно помирать. А ты вотъ кормиться будешь — большая вырастешь. На, ?шь...

Борисъ говорилъ Миш? всякія хорошія вещи о польз? глубокаго дыханія, о солнечномъ св?т?, о силахъ молодого организма — л?ченіе, такъ сказать, симпатическое, внушеніемъ. Миша благодарно улыбался, но какъ-то наедин?, заст?нчиво и запинаясь, сказалъ мн?:

— Вотъ хорошіе люди — и вашъ братъ, и Марковичъ. Душевные люди. Только зря они со мною возжаются.

— Почему же, Миша, зря?

— Да я же черезъ годъ все равно помру. Мн? тутъ старый докторъ одинъ говорилъ. Разв?-жъ съ моей грудью можно выжить зд?сь? На вол?, вы говорите? А что на вол?? Можетъ, еще голодн?е будетъ, ч?мъ зд?сь. Знаю я волю. Да и куда я тамъ пойду... И вотъ Марковичъ... Душевный челов?къ. Только вотъ, если бы онъ тогда меня изъ слабосилки не вытянулъ, я бы уже давно померъ. А такъ вотъ — еще мучаюсь. И еще съ годъ придется помучиться.

Въ тон? Миши былъ упрекъ Марковичу. Почти такой же упрекъ только въ еще бол?е трагическихъ обстоятельствахъ пришлось мн? услышать, на этотъ разъ по моему адресу, отъ профессора Авд?ева. А Миша въ ма? м?сяц? померъ. Года промучиться еще не пришлось.