ОБСТАНОВКА

Къ Медв?жьей Гор? я подъ?зжалъ съ чувствомъ какой-то безотчетной нервной тревоги. Такъ — по логик? — тревожиться какъ будто и нечего, но въ нын?шней Россіи вообще, а въ концлагер? — въ особенности — ощущенье безопасности — это р?дкій и мимолетный сонъ, разв?ваемый первымъ же шумомъ жизни...

Но въ Медв?жьей Гор? все было спокойно: и съ моей спартакіадой, и съ моими физкультурниками, и, главное, съ Юрой. Я снова угн?здился въ барак? № 15, и этотъ баракъ, посл? колоніи безпризорниковъ, посл? водоразд?льскаго отд?ленія, посл? ссыльныхъ бабъ у Пов?нца — этотъ баракъ показался этакимъ отчимъ домомъ, куда я, блудный сынъ, возвращаюсь посл? скитаній по чужому міру.

До поб?га намъ оставалось шестнадцать дней. Юра былъ настроенъ весело и н?сколько фаталистически. Я былъ настроенъ не очень весело и совс?мъ ужъ не фаталистически: фатализма у меня вообще н?тъ ни на коп?йку. Наша судьба будетъ р?шаться въ зависимости не отъ того, повезетъ или не повезетъ, а въ зависимости отъ того — что мы проворонимъ и чего мы не проворонимъ. Отъ нашихъ собственныхъ усилій зависитъ свести элементъ фатума въ нашемъ поб?г? до какой-то quantite' negligeable, до процента, который практически можетъ и не приниматься во вниманіе. На данный моментъ основная опасность заключалась въ томъ, что третій отд?лъ могъ догадываться о злонам?ренныхъ нашихъ стремленіяхъ покинуть пышные сады соціализма и б?жать въ безплодныя пустыни буржуазіи. Если такія подозр?нія у него есть, то зд?сь же, въ нашемъ барак?, гд?-то совс?мъ рядомъ съ нами, торчитъ недреманное око какого-нибудь сексота.

Недреманныя очи этой публики никогда особымъ умомъ не блещуетъ, и если я это око расшифрую, то я ужъ какъ-нибудь обойду его. Поэтому наши посл?дніе лагерные дни были посвящены, по преимуществу, самому пристальному разглядыванію того, что д?лается въ барак?.

Хот?лось бы напосл?докъ разсказать о жизни нашего барака. Это былъ одинъ изъ наибол?е привиллегированныхъ бараковъ лагеря, и жизнь въ немъ была не хуже жизни привиллегированнаго комсомольскаго общежитія на сталиградскомъ тракторномъ, значительно лучше жизни московскаго студенческаго общежитія и совс?мъ ужъ несравненно лучше рабочихъ бараковъ и землянокъ гд?-нибудь на новостройкахъ или на торфоразработкахъ — иногда и въ Донбасс?...

Баракъ нашъ стоялъ въ низинк?, между управленческимъ городкомъ и берегомъ озера, былъ окруженъ никогда не просыхавшими лужами и болотцами, былъ ум?ренно дырявъ и населенъ совс?мъ ужъ неум?реннымъ количествомъ клоповъ.

Публика въ барак? была какая-то перехожая. Люди прикомандировывались, прі?зжали и у?зжали: баракъ былъ такимъ же проходнымъ дворомъ, какъ всякое учрежденіе, общежитіе или предпріятіе — текучесть кадровъ. Бол?е или мен?е стабильнымъ элементомъ была администрація барака: староста, "статистикъ", двое дневальныхъ и кое кто изъ "актива" — всякаго рода "тройки": тройка по культурно-просв?тительной работ?, тройка по соцсоревдованію и ударничеству, тройка по борьб? съ поб?гами и прочее. Стабильнымъ элементомъ были и мы съ Юрой. Но мы въ барак? занимали совс?мъ особое положеніе. Мы приходили и уходили, когда хот?ли, ночевали то на Вичк?, то въ барак? — словомъ пріучили барачную администрацію къ нашей, такъ сказать, экстерриторіальности. Но даже и эта экстерриторіальность не спасала насъ отъ вс?хъ прелестей сов?тской "общественной жизни".

Оффиціальный рабочій день начинался въ девять утра и кончался въ одиннадцать ночи съ трехчасовымъ перерывомъ на об?дъ. Для того, чтобы получить талоны на об?дъ и на хл?бъ, по этимъ талонамъ получить и то, и другое, пооб?дать и вымыть посуду — требовались вс? эти три часа. Посл? одиннадцати наибол?е привиллегированное сословіе лагерниковъ получало еще и ужинъ, непривиллегированное — ужина не получало. Во всякомъ случа?, для многополезной "общественной д?ятельности" и актива, и прочихъ обитателей лагеря "рабочій день" начинался въ дв?надцать ночи. Въ дв?надцать или въ половин? перваго предс?датель нашей культъ-тройки громогласно объявляетъ:

— Товарищи, сейчасъ будетъ докладъ товарища Солоневича о работ? московскаго автозавода.

Активисты устремляются къ нарамъ подымать уже уснувшихъ обитателей барака. Товарищъ Солоневичъ слазить съ наръ и, проклиная свою судьбу, доклады, культработу и активистовъ, честно старается вложить въ 10-15 минутъ все, что полагается сказать объ АМО. Никто товарища Солоневича, конечно, и не думаетъ слушать — кром? разв? актива. Сонныя лица маячатъ надъ нарами, босыя нога св?шиваются съ наръ. Докладъ конченъ. "Вопросы есть"? — Какіе тамъ вопросы — людямъ скор?е бы заснуть. Но культъ-тройка хочетъ проявить активность. "А скажите, товарищъ докладчикъ, какъ поставлено на завод? рабочее изобр?тательство". Охъ, еще три минуты. Сказалъ. "А, скажите, товарищъ докладчикъ"...

Но товарищъ Солоневичъ политическаго капитала зарабатывать не собирается и сокращеніе срока заключ?нія его никакъ не интересуетъ. Поэтому на третій вопросъ товарищъ Солоневичъ отв?чаетъ: "Не знаю; все, что зналъ, разсказалъ"... А какой-нибудь докладчикъ изъ бывшихъ комсомольцевъ или коммунистовъ на тему "революціонный подъемъ среди народовъ востока" будетъ размусоливать часа два-три. Революціоннаго подъема на восток? — лагерникамъ какъ разъ и не хватало, особенно — ночью.

Вс?ми этакими культурно-просв?тительными м?ропріятіями зав?дывалъ въ нашемъ барак? пожилой петербугскій бухгалтеръ со сладкой фамиліей Анютинъ — толстовецъ, вегетаріанецъ и челов?къ безтолковый. У меня относительно него было два предложенія: а) онъ д?йствуетъ, какъ д?йствуетъ большинство лагернаго актива, въ нел?помъ расчет? на честность власти, на то, что она сдерживаетъ свои об?щанія. Онъ-де пять л?тъ будетъ изъ кожи л?зть вонъ, надрываться на работ?, на безсонныхъ ночахъ, проведенныхъ за расписываніемъ никому ненужной ст?нной газеты, составленіемъ плановъ и отчетовъ по культработ? и пр. пр. — и за это за все ему изъ семи л?тъ его срока — два года скинутъ. Расчетъ этотъ неправиленъ ни съ какой стороны. За эти пять л?тъ онъ очень рискуетъ получить прибавку къ своему основному сроку — за какой-нибудь допущенный имъ идеологическій перегибъ или недогибъ. За эти же пять л?тъ — если онъ все время изъ кожи будетъ л?зть вонъ — онъ станетъ окончательнымъ инвалидомъ — и тогда, только тогда, власть отпуститъ его на волю помирать, гд? ему вздумается. И, наконецъ, сокращеніе срока добывается вовсе не "честнымъ соціалистическимъ трудомъ", а исключительно большимъ или меньшимъ запасомъ изворотливости и сообразительности. Этими пороками Анютинъ не страдалъ. Вся его игра — была совс?мъ впустую. И поэтому возникло второе предположеніе: Анютинъ н?коимъ образомъ прикомандированъ въ баракъ для спеціальнаго наблюденія за мною и Юрой — ни мн?, ни Юр? онъ со своей культработой не давалъ никакого житья. Я долгое время и съ большимъ безпокойствомъ присматривался къ Анютину, пока на "субботникахъ" (въ лагер? называютъ — "ударникахъ") не выяснилъ съ почти окончательной ув?ренностью: Анютинымъ двигаютъ безтолковость и суетливость — отличительныя свойства всякаго активиста: безъ суетливости — туда не прол?зешь, а при наличіи хоть н?которой толковости — туда и л?зть незач?мъ...

Въ свой планъ работы Анютинъ всадилъ и такой пунктъ: разбить цв?тники у нашего барака — вотъ поистин? однихъ цв?товъ намъ не хватало для полноты нашей красивой жизни, ужъ хоть картошку бы предложилъ посадить...

"Субботникъ" или "ударникъ" — это работа, выполняемая въ порядк? общественной нагрузки въ свободное время. Въ лагер? это свободное время бываетъ только въ выходные дни. Три выходныхъ дня семьдесятъ челов?къ нашего барака ковырялись надъ пятью грядками для будущихъ цв?товъ: зд?сь я наблюдалъ соціалистическій трудъ въ крайнемъ выраженіи всего его великол?пія: работы тамъ было одному челов?ку на день-полтора. Но, въ виду полной безсмысленности всей этой зат?и люди работали, какъ дохлыя мухи, лопатъ не хватало, порядка не было, и когда въ дв?сти десять рабочихъ дней было сд?лано пять грядокъ, то выяснилось: цв?точныхъ с?мянъ н?тъ и въ завод?. Время же для посадки картошки было слишкомъ позднее. И тогда я сказалъ Анютину: ну, ужъ теперь-то я продерну его въ "Перековк?" за "безхозяйственную растрату двухсотъ десяти рабочихъ дней". Анютинъ перепугался смертельно, и это меня успокоило: если бы онъ былъ сексотомъ, то ни "Перековки", ни "безхозяйственности" бояться было бы ему нечего.

Впрочемъ, несмотря на свою активность, а можетъ быть, и всл?дствіе ея, Анютинъ скоро попалъ въ ШИЗО: вышелъ погулять за пред?лы лагерной черты и напоролся на какого-то активиста изъ вохровцевъ. Анютинъ попалъ въ одну камеру съ группой туломскихъ инженеровъ, которые еще зимой задумали б?жать въ Финляндію и уже около полугода ждали разстр?ла... Ихъ жены были арестованы въ Петербург? и Москв?, и шло сл?дствіе: не оказывали ли он? своимъ мужьямъ помощи въ д?л? подготовки поб?га... Инженеровъ было, кажется, шесть или семь челов?къ, люди, по всей в?роятности, были неглупые, и ихъ судьба вис?ла надъ нами какимъ-то страшнымъ предостереженіемъ.

Помню, что когда-то, около этого времени, яркимъ л?тнимъ днемъ я сид?лъ въ пустомъ почти барак?: ко мн? подошелъ Юра и протянулъ мн? номеръ "Правды".

— Хочешь полюбопытствовать? — въ голос? его было что-то чуть-чуть насм?шливое. Онъ показалъ мн? к?мъ-то отчеркнутое жирнымъ краснымъ карандашемъ. "Постановленіе Совнаркома СССР". Въ немъ было: за попытку поб?га заграницу — объявленіе вн? закона и безусловный разстр?лъ; для военныхъ — тотъ же разстр?лъ и ссылка семьи "въ отдаленн?йшія м?ста Союза".

Мы посмотр?ли другъ на друга.

— Подумаешь — напугали! — сказалъ Юра.

— Не м?няетъ положенія, — сказалъ я.

— Я думаю, — Юра презрительно пожалъ плечами...

Больше объ этомъ постановленіи у насъ съ Юрой никакого "обм?на мн?ній" не было. Нашихъ плановъ оно, д?йствительно, ни въ какой степени не м?няло. Но потомъ я не разъ думалъ о томъ, какое свид?тельство о б?дности выдала сов?тская власть и себ?, и своему строю, и своей арміи.

Представьте себ? любое въ мір? правительство, которое въ мирное время объявило бы urbi et orbi: для того, чтобы поддерживать на должномъ уровн? патріотизмъ команднаго состава нашей арміи, мы будемъ разстр?ливать т?хъ офицеровъ, которые попытаются оставить подвластную намъ страну, и ссылать "въ отдаленн?йшія м?ста" — то-есть на в?рную смерть — ихъ семьи. Что стали бы говорить о патріотизм? французской арміи, если бы французское правительство пустило бы въ міръ такую позорную угрозу?..

А эта угроза была сд?лана всерьезъ. Большевики не очень серьезно относятся къ своимъ об?щаніямъ, но свои угрозы они по м?р? технической возможности выполняютъ и перевыполняютъ... Эта угроза ни въ какой степени не м?няла ни нашихъ нам?реній, ни нашихъ плановъ, но она могла указывать на какой-то крупный поб?гъ — по всей в?роятности, по военной линіи — и, сл?довательно, да усиленіе сыска и охраны границъ... Снова стало мерещиться "недреманное око", снова стали чудиться сексоты во вс?хъ окружающихъ...

И въ эти дни въ нашемъ барак? появился новый дневальный; я не помню сейчасъ его фамиліи. Вм?ст? съ нимъ въ нашемъ барак? поселились и двое его д?тей: д?вочка л?тъ десяти и мальчикъ л?тъ семи. Юра, какъ великій спеціалистъ въ д?л? возни со всякаго рода д?творой, вошелъ съ этими д?тишками въ самую т?сную дружбу. Д?тей этихъ подкармливалъ весь баракъ: на нихъ пайка не полагалось... Я же время отъ времени ловилъ на себ? взглядъ дневальнаго — мрачный и пронзительный, какъ будто этимъ взглядомъ дневальный хот?лъ докопаться до самой сущности моей, до самыхъ моихъ сокровенныхъ мыслей... Становилось жутковато... Я перебиралъ въ памяти вс? слова, интонаціи, жесты Подмоклаго, Гольмана, Успенскаго: н?тъ, ничего подозрительнаго. Но в?дь эта публика, при ея-то квалификаціи, никакого подозр?нія ни однимъ жестомъ не проявитъ. А этотъ нехитрый мужиченко приставленъ сл?дить — сл?дитъ неум?ло, но сл?жка есть: какъ воровато отводитъ онъ глаза въ сторону, когда я ловлю его настороженный взглядъ. Да, сл?жка есть. Что д?лать?

Б?жать сейчасъ же — значитъ, подвести Бориса. Написать ему? Но если за нами есть сл?жка, то никакого письма Борисъ просто на просто не получитъ. Нужно было придумать какой-то р?зкій, для вс?хъ неожиданный поворотъ отъ вс?хъ нашихъ плановъ, р?зкій бросокъ въ какую-то ник?мъ непредвид?нную сторону... Но — въ какую сторону? Былъ наскоро, начерно придуманъ такой планъ. Юра идетъ въ л?съ къ нашему продовольственному складу. Я увязываюсь съ динамовцами покататься по озеру на моторной лодк? — обычно на этой лодк? двое чиновъ третьяго отд?ла вы?зжали на рыбную ловлю. Подманю ихъ къ берегу противъ нашего склада, ликвидирую обоихъ и попаду къ Юр? и къ складу въ моментъ, котораго третій отд?лъ предвид?ть не сможетъ, и съ оружіемъ, взятымъ у ликвидированныхъ чекистовъ. Потомъ мы двигаемся на моторк? на югъ и, не до?зжая устья р?ки Суны, высаживаемся на берегъ въ уже знакомыхъ намъ по моей разв?дк? и по нашему первому поб?гу м?стахъ. Весь этотъ планъ вис?лъ на волоск?. Но другого пока не было. Стали строить и другіе планы. Наше строительство было прервано двумя вещами.

Первая — это было письмо Бориса. Изъ Свирьскаго лагеря прі?халъ н?кій дядя, разыскалъ меня въ барак?, началъ говорить о пятомъ и о десятомъ, оставляя меня въ тревожномъ недоум?ніи относительно смысла и ц?ли этихъ нел?пыхъ разорванныхъ фразъ, ускользающей тематики, безпокойнаго блеска въ глазахъ. Потомъ мы вышли изъ барака на св?тъ Божій, дядя всмотр?лся въ меня и облегченно вздохнулъ: "ну, теперь я и безъ документовъ вижу, что вы братъ Бориса Лукьяновича" (мы оба очень похожи другъ на друга, и посторонніе люди насъ часто путаютъ)... Челов?къ досталъ изъ двойной ст?нки берестовой табакерки маленькую записочку:

— Вы пока прочтите, а я въ сторонк? посижу.

Записка была оптимистична и лаконична. Въ ней за обычнымъ письмомъ былъ нашъ старинный, нехитрый, но достаточно остроумный и ни разу чекистами не расшифрованный шифръ. Изъ шифрованной части записки явствовало: дата поб?га остается прежней, никакъ не раньше и не позже. До этой даты оставалось не то восемь, не то девять дней. Изм?нить ее для Бориса уже технически было невозможно — разв? какая-нибудь ужъ очень счастливая случайность... Изъ разспросовъ выяснилось: Борисъ работаетъ въ качеств? начальника санитарной части. Это — должность, на которой челов?ку н?тъ покоя ни днемъ, ни ночью: его требуютъ вс? и во вс? стороны, и поб?гъ Бориса будетъ обнаруженъ черезъ н?сколько часовъ; вотъ почему Борисъ такъ настойчиво указываетъ на жесткій срокъ: 12 часовъ дня 28-го іюля. Въ остальномъ у Бориса все въ порядк?: сытъ, тренированъ, посылки получаетъ, настроеніе оптимистичное и энергичное.

Уже потомъ, зд?сь, въ Гельсингфорс?, я узналъ, какъ и почему Борисъ попалъ изъ Подпорожья въ Лодейное Поле. Изъ его санитарнаго городка для слабосильныхъ, выздоравливающихъ и инвалидовъ ничего не вышло: этотъ городокъ постепенно вовсе перестали кормить; тысячи людей вымерли, остальныхъ куда-то раскассировали; Бориса перевели въ Лодейное Поле — столицу Свирьскаго лагеря ОГПУ... Стало тревожно за Бориса: поб?гъ изъ Лодейнаго Поля былъ значительно трудн?е поб?га изъ Подпорожья: нужно будетъ идти изъ крупнаго лагернаго центра, какъ-то переправиться черезъ Свирь, идти по очень населенной м?стности, им?я въ запас? очень немного часовъ, свободныхъ отъ пресл?дованія... Это, въ частности, значило, что какой-то планъ Борисомъ уже разработанъ до мельчайшихъ деталей и всякое изм?неніе срока могло бы перевернуть вверхъ дномъ вс? его планы и всю его подготовку. Что д?лать?

Мои мучительныя размышленія были прерваны самимъ дневальнымъ.

Какъ-то днемъ я пришелъ въ нашъ баракъ. Онъ былъ абсолютно пусть. Только у дверей сид?лъ въ понурой своей поз? нашъ дневальный, онъ посмотр?лъ на меня совс?мъ ужъ пронизывающимъ взоромъ. Я даже поежился: вотъ сукинъ сынъ...

Думалъ напиться чаю. Кипятку не было. Я вышелъ изъ барака и спросилъ дневальнаго, когда будетъ кипятокъ.

— Да я сейчасъ сб?гаю и принесу.

— Да зач?мъ же вамъ, я самъ могу пойти.

— Н?тъ, ужъ дозвольте мн?, потому какъ и у меня къ вамъ просьба есть.

— Какая просьба?

— Да ужъ я вамъ посл?...

Дневальный принесъ кипятокъ. Я досталъ изъ нашего "неприкзапа" — неприкосновеннаго запаса для поб?га — два куска сахара. Налили чайку.

Дневальный вдругъ всталъ изъ-за стола, пошелъ къ своимъ нарамъ, что-то поковырялся тамъ и принесъ мн? помятое, измазанное письмо въ конверт? изъ оберточной бумаги.

— Это — отъ жены моей... А самъ я — неграмотный...

— Никому не показывалъ, сов?стно и показывать... Ну, должно, въ цензур? прочли... Такъ я къ вамъ, какъ къ попу, прочитайте, что тутъ есть написанное...

— Такъ чего-же вы ст?сняетесь, если не знаете, что тутъ написано?

— Знать-то, не знаю, а догадка есть. Ужъ вы прочитайте, только что-бъ какъ на испов?ди — никому не говорить.

Прочитать было трудно. Не думаю, чтобы и въ цензур? у кого-нибудь хватило терп?нія прочесть это странное измазанное, съ расплывшимися на ноздреватой бумаг? каракулями, письмо... Передать его стиль невозможно. Трудно вспомнить этотъ странный переплетъ условностей сельской в?жливости, деталей колхозной жизни, блестокъ личной трагедіи авторши письма, тревоги за д?тей, которыя остались при ней, и за д?тей, которыя по?хали "кормиться" къ мужу въ концлагерь, и прочаго и прочаго. Положеніе же д?лъ сводилось къ сл?дующему:

Предс?датель колхоза долго и упорно подъ?зжалъ къ жен? моего дневальнаго. Дневальный засталъ его въ сара? на попытк? изнасилованія, и предс?датель колхоза былъ избить. За террористическій актъ противъ представителя власти дневальнаго послали на десять л?тъ въ концентраціонный лагерь. Четыре — онъ зд?сь уже просид?лъ. Посылалъ жен? сухари, не съ?далъ своего пайковаго сахара, продавалъ свою пайковую махорку, изъ шести оставшихся на вол? д?тей двое все-таки умерло. Кто-то изъ сердобольнаго начальства устроилъ ему право на жительство съ семьей, онъ выписалъ къ себ? вотъ этихъ двухъ ребятишекъ: въ лагер? ихъ все-таки кормили. Двое остались на вол?. Смыслъ же письма заключался въ сл?дующемъ: къ жен? дневальнаго подъ?зжаетъ новый предс?датель колхоза, "а еще кланяется вамъ, дорогой нашъ супругъ, тетенька Марья совс?мъ помирающе, а Митенька нашъ лежитъ ножки распухши и животикъ раздувши, а предс?датель трудодней не даетъ... И Господомъ Богомъ прошу я васъ, дорогой мой супругъ, благословите податься, безъ вашей воли хошь помру, а д?тей жалко, а предс?датель лапаетъ, а трудодней не даетъ..."

Дневальный уставился глазами въ столъ... Я не зналъ, что и сказать... Что тутъ скажешь?.. "Вотъ какое д?ло, — тихо сказалъ дневальный, — съ такимъ письмомъ, къ кому пойдешь, а сердце чуяло, вотъ ужъ судьба"...

У меня мелькнула мысль — пойти бы къ Успенскому, показать ему это письмо, уц?пить его за мужское самолюбіе или какъ-нибудь иначе... Можетъ быть, было бы можно какъ-нибудь нажать на соотв?тствующій районный исполкомъ... Но я представилъ себ? конкретную банду деревенскихъ "корешковъ". Ванька въ колхоз?, Петька въ милиціи и пр. и пр. Кто пойдетъ изъ "района" защищать женскія права какой-то безв?стной деревенской бабы, кто и что сможетъ раскопать въ этой круговой порук?? Просто бабу загрызутъ вразъ со вс?ми ея ребятами...

— Такъ ужъ отпишите, — глухо сказалъ дневальный — отпишите, пусть... подается... — По его бород? текли крупныя слезы...

Въ нашей путаной челов?ческой жизни вещи устроены какъ-то особо по глупому: вотъ прошла передо мною тяжелая, безвыходная, всамд?лишняя челов?ческая трагедія. Ну, конечно, было сочувствіе къ судьб? этого рязанскаго мужиченки, т?мъ бол?е острое, что его судьба была судьбой милліоновъ, но все-же было и великое облегченіе — кошмаръ недреманнаго ока разс?ялся, никакихъ мало-мальски подозрительныхъ симптомовъ сл?жки ни съ какой стороны не было видно. Подъ диктовку дневальнаго я слалъ поклоны какимъ-то кумамъ и кумамъ, въ рамк? этихъ поклоновъ и хозяйственныхъ сов?товъ было вставлено мужнино разр?шеніе "податься"; дневальный сид?лъ съ каменнымъ лицомъ, по морщинамъ котораго молча скатывались крупныя слезы, а вотъ на душ? все же было легче, ч?мъ полчаса тому назадъ... Вспомнился Маяковскій: "для веселія планета наша плохо оборудована". Да, плохо оборудована. И не столько планета, сколько самъ челов?къ: изо вс?хъ своихъ силъ портитъ жизнь — и себ?, и другимъ... Думаю, что Творецъ, создавая челов?ка на шестой день творенія, предшествующими днями былъ н?сколько утомленъ...