ЕЩЕ О КАБИНКѢ МОНТЕРОВЪ

Вся эта возня со спартакіадой и прочимъ не прерывала нашей связи съ кабинкой монтеровъ — это было единственное м?сто, гд? мы чувствовали себя бол?е или мен?е дома среди хорошихъ, простыхъ русскихъ людей — простыхъ не въ смысл? простонародности. Просто не валяли люди никакого дурака, не л?зли ни въ какіе активисты, не д?лали никакихъ лагерныхъ карьеръ. Только зд?сь я хоть на часъ-другой могъ чувствовать себя какъ-будто я вовсе не въ лагер?, только зд?сь какъ-то отдыхала душа.

Какъ-то вечеромъ, возвращаясь съ Вички, я завернулъ въ кабинку. У ея дверей на какомъ-то самод?льномъ верстак? Мухинъ что-то долбилъ стамеской:

— Промфинпланъ выполняете? — пошутилъ я и протянулъ Мухину руку.

Мухинъ оторвался отъ тисковъ, какъ-то странно, бокомъ, посмотр?лъ на меня — взглядъ его былъ суровъ и печаленъ — вытеръ руку о штаны и снова взялся за стамеску.

— Простите, рука грязная, — сказалъ онъ.

Я н?сколько растерянно опустилъ свою руку. Мухинъ продолжалъ ковыряться со своей стамеской, не глядя на меня и не говоря ни слова. Было ясно, что Мухинъ руки мн? подавать не хочетъ... Я стоялъ столбомъ, съ ощущеніемъ незаслуженной обиды и неожиданной растерянности.

— Вы никакъ дуетесь на меня? — не очень удачно спросилъ я...

Мухинъ продолжалъ долбить своей стамеской, только стамеска какъ-то нел?по скользила по зажатой въ тиски какой-то гайк?.

— Что тутъ дуться, — помолчавъ, сказалъ онъ, — а рука у меня д?йствительно въ масл?. Зач?мъ вамъ моя рука — у васъ и другія руки есть.

— Какія руки? — не сообразилъ я.

Мухинъ поднялъ на меня тяжелый взглядъ.

— Да ужъ изв?стно, какія.

Я понялъ. Что я могъ сказать и какъ я могъ объяснить? Я повернулся и пошелъ въ баракъ. Юра сид?лъ на завалинк? у барака, обхвативъ руками кол?ни и глядя куда-то вдаль. Рядомъ лежала раскрытая книга.

— Въ кабинку заходилъ? — спросилъ Юра.

— Заходилъ.

— Ну?

— И ты заходилъ?

— Заходилъ.

— Ну?

Юра помолчалъ и потомъ пожалъ плечами.

— Точно сексота встр?тили. Ну, я ушелъ. Пиголица сказалъ: видали тебя съ Подмоклымъ и у Успенскаго... Знаешь, Ва, давай больше не откладывать... Какъ-нибудь дать знать Бобу... Ну его со вс?мъ этимъ къ чортовой матери... Прямо — хоть пов?ситься...

Пов?ситься хот?лось и мн?. Можно сказать — доигрался... Дохалтурился... И какъ объяснить Мухину, что халтурю я вовсе не для того, чтобы потомъ, какъ теперь Успенскій, с?сть на ихъ, Мухиныхъ, Ленчиковъ, Акульшиныхъ шеи и на ихъ Мухиныхъ, Ленчиковъ и Акульшиныхъ костяхъ и жизняхъ д?лать сов?тскую карьеру: если бы хот?лъ д?лать сов?тскую карьеру — я д?лалъ бы ее не въ лагер?. Какъ это объяснить?... Для того, чтобы объяснить это, пришлось бы сказать слово "поб?гъ" — его я, посл? опыта съ г-жей Е. и съ Бабенкой, не скажу никому. А какъ все это объяснить безъ поб?га?

— А какъ Пиголица? — спросилъ я.

— Такъ, растерянный какой-то. Подробно я съ нимъ не говорилъ. О чемъ говорить? Разв? разскажешь?

На душ? было исключительно противно.

Приблизительно черезъ нед?лю посл? этого случая начался оффиціальный пріемъ въ техникумъ. Юра былъ принять автоматически, хотя въ техникум? д?лать ему было р?шительно нечего. Пиголицу не приняли, такъ какъ въ его формуляр? была статья о террор?. Техникумъ этотъ былъ предпріятіемъ совершенно идіотскимъ. Въ немъ было челов?къ триста учащихся, были отд?ленія: дорожное, гражданскаго строительства, геодезическое, л?сныхъ десятниковъ и какія-то еще. Въ состав? преподавателей — рядъ профессоровъ Петербурга и Москвы, конечно, заключенныхъ. Въ состав? учащихся — исключительно урки: принимали только "соціально-близкій элементъ" — сл?довательно, ни одинъ контръ-революціонеръ и къ порогу не подпускался. Набрали три сотни полуграмотныхъ уголовниковъ, два м?сяца подтягивали ихъ до таблицы умноженія, и уголовники совершенно открыто говорили, что они ни въ какомъ случа? ни учиться, ни работать не собираются: какъ раньше воровали, такъ и въ дальн?йшемъ будутъ воровать — это на ослахъ воду возятъ, поищите себ? другихъ ословъ... Юра былъ единственнымъ исключеніемъ — единственнымъ учащимся, им?вшимъ въ формуляр? контръ-революціонныя статьи, но на подготовительные курсы Юра былъ принять по записк? Радецкаго, а въ техникумъ — по записк? Успенскаго. О какой бы то ни было учеб? въ этомъ техникум? и говорить было нечего, но среди учебныхъ пособій были карты района и компаса. Въ техникумъ Юра поступилъ съ единственной ц?лью спереть и то, и другое, каковое нам?реніе онъ въ свое время и привелъ въ исполненіе.

Въ этомъ техникум? я н?которое время преподавалъ физкультуру и русскій языкъ, потомъ не выдержалъ и бросилъ сизифовъ трудъ, переливаніе изъ пустого въ порожнее. Русскій языкъ имъ вообще не былъ нуженъ — у нихъ былъ свой, блатной жаргонъ, а физкультуру они разсматривали исключительно съ утилитарной точки зр?нія, въ качеств?, такъ сказать, подсобной дисциплины въ ихъ разнообразныхъ воровскихъ спеціальностяхъ... Впрочемъ, въ этотъ техникумъ водили иностранныхъ туристовъ и показывали: вотъ видите, какъ мы перевоспитываемъ... Откуда иностранцамъ было знать? Тутъ и я могъ бы пов?рить...

Пиголицу въ техникумъ не пустили: въ его формуляр? была статья о террор?. Правда, терроръ этотъ заключался только въ зуботычин?, данной по поводу какихъ-то жилищныхъ склокъ какому-то секретарю ячейки, правда, большинство урокъ было не очень ув?рено въ 6 X 8 = 48, а Пиголицу мы съ Юрой дотянули до логарифмовъ включительно, правда, урки совершенно откровенно не хот?ли ни учиться въ техникум?, ни "перековываться" посл? его проблематичнаго окончанія, а Пиголица за возможность учебы — "да, я бы, знаете, ей Богу, хоть полъ жизни отдалъ бы"... но у Пиголицы была статья 58, 8.

Юра сказалъ мн?, что Пиголица совс?мъ раздавленъ своей неудачей: собирается не то топиться, не то в?шаться. Я пошелъ къ Корзуну. Корзунъ встр?тилъ меня такъ же корректно и благожелательно, какъ всегда. Я изложилъ ему свою просьбу о Пиголиц?. Корзунъ развелъ руками — ничего не могу под?лать: инструкція ГУЛАГа. Я былъ очень взвинченъ, очень раздраженъ и сказалъ Корзуну, что ужъ зд?сь-то, съ глазу на глазъ, объ инструкціи ГУЛАГа, ей Богу, не стоило бы говорить, а то я начну разговаривать о перековк? и о польз? лагерной физкультуры — обоимъ будетъ неловко.

Корзунъ пожалъ плечами:

— И чего это васъ за?ло?

— Вы понимаете, Климченко (фамилія Пиголицы), въ сущности, единственный челов?къ, который изъ этого техникума хоть что-нибудь вынесетъ.

— А вашъ сынъ ничего не вынесетъ? — не безъ ехидства спросилъ Корзунъ.

— Сыну осталось сид?ть ерунда, дорожнымъ десятникомъ онъ, конечно, не будетъ, я его въ Москву въ кино-институтъ переправлю... Послушайте, тов. Корзунъ, если ваши полномочія недостаточны для принятія Пиголицы — я обращусь къ Успенскому.

Корзунъ вздохнулъ: "экъ васъ за?ло!" Пододвинулъ къ себ? бумажку. Написалъ.

— Ну, вотъ, передайте это непосредственно директору техникума.

Пиголица зашелъ ко мн? въ баракъ, какъ-то путано поблагодарилъ и исчезъ. Кабинка, конечно, понимала, что челов?къ, который началъ д?лать столь головокружительную карьеру, можетъ сбросить со своего стола кость благотворительности, но отъ этого сущность его карьеры не м?няется. Своей руки кабинка намъ все-таки не протянула.

...Возвращаясь вечеромъ къ себ? въ баракъ, застаю у барака Акульшина. Онъ какъ-то исхудалъ, обросъ грязно-рыжей щетиной и видъ им?лъ еще бол?е угрюмый, ч?мъ обыкновенно.

— А я васъ поджидаю... Начальникъ третьяго лагпункта требуетъ, чтобы вы сейчасъ зашли.

Начальникъ третьяго лагпункта ничего отъ меня требовать не могъ. Я собрался было въ этомъ тон? и отв?тить Акульшину, но, посмотр?въ на него, увидалъ, что д?ло тутъ не въ начальник? третьяго лагпункта.

— Ну что-жъ, пойдемъ.

Молча пошли. Вышли съ территоріи лагпункта. На берегу Кумсы валялись сотни выкинутыхъ на берегъ бревенъ. Акульшинъ внимательно и исподлобья осмотр?лся вокругъ.

— Давайте присядемъ.

Прис?ли.

— Я это насчетъ начальника лагпункта только такъ, для людей сказалъ.

— Понимаю...

— Тутъ д?ло такое... — Акульшинъ вынулъ кисетъ, — сворачивайте.

Начали сворачивать. Чугунные пальцы Акульшина слегка дрожали.

— Я къ вамъ, товарищъ Солоневичъ, прямо — панъ или пропалъ. Былъ у Мухина. Мухинъ говоритъ — ссучился[15] твой Солоневичъ, съ Подмоклымъ пьянствуетъ, у Успенскаго сидитъ... Н-да... — Акульшинъ посмотр?лъ на меня упорнымъ, тяжелымъ и въ то же время какимъ-то отчаяннымъ взглядомъ.

— Ну, и что? — спросилъ я.

— Я говорю — непохоже. Мухинъ говоритъ, что непохоже? Сами видали... А я говорю, вотъ насчетъ поб?гу я Солоневичу разсказалъ. Ну, говоритъ, и дуракъ. Это, говорю, какъ сказать, Солоневичъ меня разнымъ пріемамъ обучилъ. Середа говоритъ, что тутъ чортъ его разберетъ — такіе люди, они съ подходцемъ д?йствуютъ, сразу не раскусишь...

Я пожалъ плечами и помолчалъ. Помолчалъ и Акульшинъ. Потомъ, точно р?шившись — какъ головой въ воду — прерывающимся глухимъ голосомъ:

— Ну, такъ я прямо — панъ или пропалъ. Мн? смываться надо. Врод?, какъ сегодня, а то перебрасываютъ на Тулому. Завтра утромъ — отправка.

— Смываться на Алтай? — спросилъ я

— На Алтай, къ семь?... Ежели Господь поможетъ... Да вотъ... Мн? бы вкругъ озера обойти, съ с?вера... На Пов?нецъ — сейчасъ не пройти, ну, на Петрозаводскъ и говорить нечего... Ежели бы мн?... — голосъ Акульшина прервался, словно передъ какой-то совс?мъ безнадежной попыткой. — Ежели бы мн? бумажку какую на Пов?нецъ. Безъ бумажки не пройти...

Акульшинъ замолчалъ и посмотр?лъ на меня суровымъ взглядомъ, за которымъ была скрытая мольба. Я посмотр?лъ на Акульшина. Странная получалась игра. Если я дамъ бумажку (бумажку я могъ достать, и Акульшинъ объ этомъ или зналъ, или догадывался) и если кто-то изъ насъ сексотъ, то другой — кто не сексотъ — пропадетъ. Такъ мы сид?ли и смотр?ли другъ другу въ глаза. Конечно, проще было бы сказать: всей душой радъ бы, да какъ ее, бумажку-то, достанешь?.. Потомъ я сообразилъ, что третьей части сейчасъ н?тъ никакого смысла подводить меня никакими сексотами: подвести меня, значитъ, сорвать спартакіаду. Если даже у третьей части и есть противъ меня какіе-нибудь порочащіе мою сов?тскую невинность матеріалы, она ихъ предъявитъ только посл? спартакіады, а если спартакіада будетъ проведена хорошо, то не предъявитъ никогда — не будетъ смысла.

Я пошелъ въ административную часть и выписалъ тамъ командировку на имя Юры — срокомъ на одинъ день для доставки въ Пов?нецъ спортивнаго инвентаря. Завтра Юра заявитъ, что у него эта бумажка пропала и что инвентарь былъ отправленъ съ оказіей — онъ на всякій случай и былъ отправленъ. Акульшинъ остался сид?ть на бревнахъ, согнувъ свои квадратныя плечи и, в?роятно, представляя себ? и предстоящія ему тысячи верстъ по доуральской и зауральской тайг?, и возможность того, что я вернусь не съ "бумажкой", а просто съ оперативниками. Но безъ бумажки въ эти нед?ли пройти д?йствительно было нельзя. С?верн?е Пов?нца выгружали новые тысячи "вольно ссыльныхъ" крестьянъ и, в?роятно, въ виду этого районъ былъ оц?пленъ "маневрами" ГПУ-скихъ частей...

Командировку мн? выписали безъ всякихъ разговоровъ — лагпунктовское начальство было уже вышколено. Я вернулся на берегъ р?ки, къ бревнамъ. Акульшинъ сид?лъ, все такъ же понуривъ голову и уставившись глазами въ землю. Онъ молча взялъ у меня изъ рукъ бумажку. Я объяснилъ ему, какъ съ ней нужно д?йствовать и что нужно говорить.

— А на автобусъ до Пов?нца деньги у васъ есть?

— Это есть. Спасибо. Жизни н?ту — вотъ какое д?ло. Н?ту жизни, да и все тутъ... Ну, скажемъ, дойду. А тамъ? Сиди, какъ въ нор? барсукъ, пока не загрызутъ... Такое, можно сказать, обстоятельство кругомъ... А земли кругомъ... Можно сказать — близокъ локоть, да нечего лопать...

Я с?лъ на бревно противъ Акульшина. Закурили.

— А насчетъ вашей бумажки — не бойтесь. Ежели что — зубами вырву, не жевавши, проглочу... А вамъ бы — тоже смываться.

— Мн? некуда. Вамъ еще туда-сюда — нырнули въ тайгу. А я что тамъ буду д?лать? Да и не доберусь...

— Да, выходитъ такъ... Иногда образованному лучше, а иногда образованному-то и совс?мъ плохо.

Тяжело было на душ?. Я поднялся. Поднялся и Акульшинъ.

— Ну, ежели что — давай вамъ Богъ, товарищъ Солоневичъ, давай вамъ Богъ.

Пожали другъ другу руки. Акульшинъ повернулся и, не оглядываясь, ушелъ. Его понурая голова мелькала надъ завалами бревенъ и потомъ исчезла. У меня какъ-то сжалось сердце _ вотъ ушелъ Акульшинъ не то на свободу, не то на тотъ св?тъ. Черезъ м?сяцъ такъ и мы съ Юрой пойдемъ...