ДОПРОСЫ

Въ корридорахъ тюрьмы — собачій холодъ и образцовая чистота. Надзиратель идетъ сзади меня и командуетъ: нал?во... внизъ... направо... Полы устланы половиками. Въ циклопическихъ ст?нахъ — глубокія ниши, ведущія въ камеры. Это — корпусъ одиночекъ...

Издали, изъ-за угла корридора, появляется фигура какого-то заключеннаго. Ведущій его надзиратель что-то командуетъ, и заключенный исчезаетъ въ ниш?. Я только мелькомъ вижу безм?рно исхудавшее обросшее лицо. Мой надзиратель командуетъ:

— Проходите и не оглядывайтесь въ сторону.

Я все-таки искоса оглядываюсь. Челов?къ стоитъ лицомъ къ двери, и надзиратель заслоняетъ его отъ моихъ взоровъ. Но это — незнакомая фигура...

Меня вводятъ въ кабинетъ сл?дователя, и я, къ своему изумленію, вижу Добротина, возс?дающаго за огромнымъ министерскимъ письменнымъ столомъ.

Теперь его руки не дрожатъ; на кругломъ, хорошо откормленномъ лиц? — спокойная и даже благожелательная улыбка.

Я понимаю, что у Добротина есть вс? основанія быть довольнымъ. Это онъ провелъ всю операцію, пусть н?сколько театрально, но втихомолку и съ усп?хомъ. Это онъ поймалъ вооруженную группу, это у него на рукахъ какое ни на есть, а все же настоящее д?ло, а в?дь не каждый день, да, пожалуй, и не каждый м?сяцъ ГПУ, даже ленинградскому, удается изъ чудовищныхъ кучъ всяческой провокаціи, липы, халтуры, инсценировокъ, доносовъ, "романовъ" и прочей трагической чепухи извлечь хотя бы одно "жемчужное зерно" настоящей контръ-революціи, да еще и вооруженной.

Лицо Добротина лоснится, когда онъ приподымается, протягиваетъ мн? руку и говоритъ:

— Садитесь, пожалуйста, Иванъ Лукьяновичъ...

Я сажусь и всматриваюсь въ это лицо, какъ хотите, а все-таки поб?дителя. Добротинъ протягиваетъ мн? папиросу, и я закуриваю. Я не курилъ уже дв? нед?ли, и отъ папиросы чуть-чуть кружится голова.

— Чаю хотите?

Я, конечно, хочу и чаю... Черезъ н?сколько минутъ приносятъ чай, настоящій чай, какого "на вол?" н?тъ, съ лимономъ и съ сахаромъ.

— Ну-съ, Иванъ Лукьяновичъ, — начинаетъ Добротинъ, — вы, конечно, прекрасно понимаете, что намъ все, р?шительно все изв?стно. Единственная правильная для васъ политика — это карты на столъ.

Я понимаю, что какія тутъ карты на столъ, когда вс? карты и безъ того уже въ рукахъ Добротина. Если онъ не окончательный дуракъ — а предполагать это у меня н?тъ р?шительно никакихъ основаній, — то, помимо Бабенковскихъ показали, у него есть показанія г-жи Е. и, что еще хуже, показанія Степушки. А что именно Степушка съ переполоху могъ наворотить — этого напередъ и хитрый челов?къ не придумаетъ.

Чай и папиросы уже почти совс?мъ успокоили мою нервную систему. Я почти спокоенъ. Я могу спокойно наблюдать за Добротинымъ, расшифровывать его интонаціи и строить какіе-то планы самозащиты — весьма эфемерные планы, впрочемъ...

— Я долженъ васъ предупредить, Иванъ Лукьяновичъ, что вашему существованію непосредственной опасности не угрожаетъ. Въ особенности, если вы посл?дуете моему сов?ту. Мы — не мясники. Мы не разстр?ливаемъ преступниковъ, гораздо бол?е опасныхъ, ч?мъ вы. Вотъ, — тутъ Добротинъ сд?лалъ широкій жестъ по направленію къ окну. Тамъ, за окномъ, во внутреннемъ двор? ГПУ, еще достраивались новые корпуса тюрьмы. — Вотъ, тутъ работаютъ люди, которые были приговорены даже къ разстр?лу, и тутъ они своимъ трудомъ очищаютъ себя отъ прежнихъ преступленій передъ сов?тской властью. Наша задача — не карать, а исправлять...

Я сижу въ мягкомъ кресл?, курю папиросу и думаю о томъ, что это дипломатическое вступленіе р?шительно ничего хорошаго не предв?щаетъ. Добротинъ меня обхаживаетъ. А это можетъ означать только одно: на баз? безспорной и изв?стной ГПУ и безъ меня фактической стороны нашего д?ла Добротинъ хочетъ создать какую-то "надстройку", раздуть д?ло, запутать въ него кого-то еще. Какъ и кого именно — я еще не знаю.

— Вы, какъ разумный челов?къ, понимаете, что ходъ вашего д?ла зависитъ прежде всего отъ васъ самихъ. Сл?довательно, отъ васъ зависятъ и судьбы вашихъ родныхъ — вашего сына, брата... Пов?рьте мн?, что я не только сл?дователь, но и челов?къ. Это, конечно, не значитъ, что вообще сл?дователи — не люди... Но вашъ сынъ еще такъ молодъ...

Ну-ну, думаю я, не ГПУ, а какая-то воскресная пропов?дь.

— Скажите, пожалуйста, товарищъ Добротинъ, вотъ вы говорите, что не считаете насъ опасными преступниками... Къ чему же тогда такой, скажемъ, расточительный способъ ареста? Отд?льный вагонъ, почти четыре десятка вооруженныхъ людей...

— Ну, знаете, вы — не опасны съ точки зр?нія сов?тской власти. Но вы могли быть очень опасны съ точки зр?нія безопасности нашего оперативнаго персонала... Пов?рьте, о вашихъ атлетическихъ достиженіяхъ мы знаемъ очень хорошо. И такъ вашъ братъ сломалъ руку одному изъ нашихъ работниковъ.

— Что это — отягчающій моментъ?

— Э, н?тъ, пустяки. Но если бы нашихъ работниковъ было бы меньше, онъ переломалъ бы кости имъ вс?мъ... Пришлось бы стр?лять... Отчаянный парень вашъ братъ.

— Неудивительно. Вы его л?тъ восемь по тюрьмамъ таскаете за здорово живешь...

— Во-первыхъ, не за здорово живешь... А во-вторыхъ, конечно, съ нашей точки зр?нія, вашъ братъ едва-ли поддается исправленію... О его судьб? вы должны подумать особенно серьезно. Мн? будетъ очень трудно добиться для него... бол?е мягкой м?ры наказанія. Особенно, если вы мн? не поможете.

Добротинъ кидаетъ на меня взглядъ въ упоръ, какъ бы ставя этимъ взглядомъ точку надъ какимъ-то невысказаннымъ "і". Я понимаю — въ перевод? на общепонятный языкъ это все значитъ: или вы подпишите все, что вамъ будетъ приказано, или...

Я еще не знаю, что именно мн? будетъ приказано. По всей в?роятности, я этого не подпишу... И тогда?

— Мн? кажется, товарищъ Добротинъ, что все д?ло — совершенно ясно, и мн? только остается письменно подтвердить то, что вы и такъ знаете.

— А откуда вамъ изв?стно, что именно мы знаемъ?

— Помилуйте, у васъ есть Степановъ, г-жа Е., "вещественныя доказательства" и, наконецъ, у васъ есть товарищъ Бабенко.

При имени Бабенко Добротинъ слегка улыбается.

— Ну, у Бабенки есть еще и своя исторія — по линіи вредительства въ Рыбпром?.

— Ага, такъ это онъ такъ заглаживаетъ вредительство?

— Послушайте, — дипломатически намекаетъ Добротинъ, — сл?дствіе в?дь веду я, а не вы...

— Я понимаю. Впрочемъ, для меня д?ло такъ же ясно, какъ и для васъ.

— Мн? не все ясно. Какъ, наприм?ръ, вы достали оружіе и документы?

Я объясняю: я, Юра и Степановъ — члены союза охотниковъ, сл?довательно, им?ли право держать охотничьи, гладкоствольныя ружья. Свою малокалиберную винтовку Борисъ сперъ въ осоавіахимовскомъ тир?. Браунингъ Юра привезъ изъ заграницы. Документы — вс? совершенно легальны, оффиціальны и получены такимъ же легальнымъ и оффиціальнымъ путемъ — тамъ-то и тамъ-то.

Добротинъ явственно разочарованъ. Онъ ждалъ чего-то бол?е сложнаго, чего-то, откуда можно было бы вытянуть какихъ-нибудь соучастниковъ, разыскать какія-нибудь "нити" и вообще развести всякую пинкертоновщину. Онъ знаетъ, что получить даже самую прозаическую гладкоствольную берданку — въ СССР очень трудная вещь и далеко не всякому удается. Я разсказываю, какъ мы съ сыномъ участвовали въ разныхъ экспедиціяхъ: въ Среднюю Азію, въ Дагестанъ, Чечню и т.д., и что подъ этимъ соусомъ я вполн? легальнымъ путемъ получилъ оружіе. Добротинъ пытается выудить хоть какія-нибудь противор?чія изъ моего разсказа, я пытаюсь выудить изъ Добротина хотя бы приблизительный остовъ т?хъ "показаній", какія мн? будутъ предложены. Мы оба терпимъ полное фіаско.

— Вотъ что я вамъ предложу, — говоритъ, наконецъ, Добротинъ. — Я отдамъ распоряженіе доставить въ вашу камеру бумагу и прочее, и вы сами изложите вс? показанія, не скрывая р?шительно ничего. Еще разъ напоминаю вамъ, что отъ вашей откровенности зависитъ все.

Добротинъ опять принимаетъ видъ рубахи-парня, и я р?шаюсь воспользоваться моментомъ:

— Не можете ли вы, вм?ст? съ бумагой, приказать доставить мн? хоть часть того продовольствія, которое у насъ было отобрано?

Голодая въ одиночк?, я не безъ вождел?нія въ сердц? своемъ вспоминалъ о т?хъ запасахъ сала, сахару, сухарей, которые мы везли съ собой и которые сейчасъ жрали какіе-то чекисты...

— Знаете, Иванъ Лукьяновичъ, это будетъ трудно. Администрація тюрьмы не подчинена сл?дственнымъ властямъ. Кром? того, ваши запасы, в?роятно, уже съ?дены... Знаете-ли, скоропортящіеся продукты...

— Ну, скоропортящіеся мы и сами могли бы съ?сть...

— Да... Вашему сыну я передалъ кое-что, — вралъ Добротинъ (ничего онъ не передалъ). — Постараюсь и вамъ. Вообще я готовъ идти вамъ навстр?чу и въ смысл? режима, и въ смысл? питанія... Над?юсь, что и вы...

— Ну, конечно. И въ вашихъ, и въ моихъ интересахъ покончить со всей этой канителью возможно скор?е, ч?мъ бы она ни кончилась...

Добротинъ понимаетъ мой намекъ.

— Ув?ряю васъ, Иванъ Лукьяновичъ, что нич?мъ особенно страшнымъ она кончиться не можетъ... Ну, пока, до свиданья.

Я подымаюсь со своего кресла и вижу: рядомъ съ кресломъ Добротина изъ письменнаго стола выдвинута доска и на доск? крупнокалиберный кольтъ со взведеннымъ куркомъ.

Добротинъ былъ готовъ къ мен?е великосв?тскому финалу нашей бес?ды...