ДѢВОЧКА СО ЛЬДОМЪ

Жизнь пошла какъ-то глаже. Одно время, когда начали срываться эшелоны, работы стало меньше, потомъ, когда Якименко сталъ подъ сурдинку включать въ списки людей, которыхъ Чекалинъ уже по разу, или больше, снималъ съ эшелоновъ — работа опять стала безпросыпной. Въ этотъ періодъ времени со мною случилось происшествіе, въ сущности, пустяковое, но какъ-то очень ужъ глубоко вр?завшееся въ память.

На разсв?т?, передъ уходомъ заключенныхъ на работы, и вечеромъ, во время об?да, передъ нашими палатками маячили десятки оборванныхъ крестьянскихъ ребятишекъ, выпрашивавшихъ всякіе съ?добные отбросы. Странно было смотр?ть на этихъ д?тей "вольнаго населенія", бол?е нищаго, ч?мъ даже мы, каторжники, ибо свои полтора фунта хл?ба мы получали каждый день, а крестьяне и этихъ полутора фунтовъ не им?ли.

Нашимъ продовольствіемъ зав?дывалъ Юра. Онъ ходилъ за хл?бомъ и за об?домъ. Онъ же игралъ роль распред?лителя лагерныхъ объ?дковъ среди д?творы. У насъ была огромная, литровъ на десять, аллюминіевая кастрюля, которая была участницей уже двухъ нашихъ попытокъ поб?га, а впосл?дствіи участвовала и въ третьей. Въ эту кастрюлю Юра собиралъ то, что оставалось отъ лагерныхъ щей во всей нашей палатк?. Щи эти обычно варились изъ гнилой капусты и селедочныхъ головокъ — я такъ и не узналъ, куда д?вались селедки отъ этихъ головокъ... Немногіе изъ лагерниковъ отваживались ?сть эти щи, и они попадали д?тямъ. Впрочемъ, многіе изъ лагерниковъ урывали кое-что и изъ своего хл?бнаго пайка.

Я не помню, почему именно все это такъ вышло. Кажется, Юра дня два-три подрядъ вовсе не выходилъ изъ УРЧ, я — тоже, наши сос?ди по привычк? сливали свои объ?дки въ нашу кастрюлю. Когда однажды я вырвался изъ УРЧ, чтобы пройтись — хотя бы за об?домъ — я обнаружилъ, что моя кастрюля, стоявшая подъ нарами, была полна до краевъ, и содержимое ея превратилось въ глыбу сплошного льда. Я р?шилъ занести кастрюлю на кухню, поставить ее на плиту и, когда ледъ слегка оттаетъ, выкинуть всю эту глыбу вонъ и въ пустую кастрюлю получить свою порцію каши.

Я взялъ кастрюлю и вышелъ изъ палатки. Была почти уже ночь. Пронзительный морозный в?теръ вылъ въ телеграфныхъ проводахъ и засыпалъ глаза сн?жной пылью. У палатокъ не было никого. Стайки д?тей, который въ об?денную пору шныряли зд?сь, уже разошлись. Вдругъ какая-то неясная фигурка метнулась ко мн? изъ-за сугроба, и хриплый, застуженный д?тскій голосокъ пропищалъ:

— Дяденька, дяденька, можетъ, что осталось, дяденька, дай!..

Это была д?вочка л?тъ, в?роятно, одиннадцати. Ея глаза подъ спутанными космами волосъ блест?ли голоднымъ блескомъ. А голосокъ автоматически, привычно, безъ всякаго выраженія, продолжалъ скулить:

— Дяденька, да-а-а-ай...

— А тутъ — только ледъ.

— Отъ щей, дяденька?

— Отъ щей.

— Ничего, дяденька, ты только дай... Я его сейчасъ, ей Богу, сейчасъ... Отогр?ю... Онъ сейчасъ вытряхнется... Ты только дай!

Въ голос? д?вочки была суетливость, жадность и боязнь отказа. Я соображалъ какъ-то очень туго и стоялъ въ нер?шимости. Д?вочка почти вырвала кастрюлю изъ моихъ рукъ... Потомъ она распахнула рваный зипунишко, подъ которымъ не было ничего — только торчали голыя острыя ребра, прижала кастрюлю къ своему голому т?льцу, словно своего ребенка, запахнула зипулишко и с?ла на сн?гъ.

Я находился въ состояніи такой отуп?лости, что даже не попытался найти объясненіе тому, что эта д?вочка собиралась д?лать. Только мелькнула ассоціаціи о ребенк?, о материнскомъ инстинкт?, который какимъ-то чудомъ живетъ еще въ этомъ изсохшемъ т?льц?... Я пошелъ въ палатку отыскивать другую посуду для каши своей насущной.

Въ жизни каждаго челов?ка бываютъ минуты великаго униженія. Такую минуту пережилъ я, когда, ползая подъ нарами въ поискахъ какой-нибудь посуды, я сообразилъ, что эта д?вочка собирается тепломъ изголодавшагося своего т?ла растопить эту полупудовую глыбу замерзшей, отвратительной, свиной — но все же пищи. И что во всемъ этомъ скелетик? — тепла не хватитъ и на четверть этой глыбы.

Я очень тяжело ударился головой о какую-то перекладину подъ нарами и, почти оглушенный отъ удара, отвращенія и ярости, выб?жалъ изъ палатки. Д?вочка все еще сид?ла на томъ же м?ст?, и ея нижняя челюсть дрожала мелкой частой дрожью.

— Дяденька, не отбирай! — завизжала она.

Я схватилъ ее вм?ст? съ кастрюлей и потащилъ въ палатку. Въ голов? мелькали какія-то сумасшедшія мысли. Я что-то, помню, говорилъ, но, думаю, что и мои слова пахли сумасшедшимъ домомъ. Д?вочка вырвалась въ истеріи у меня изъ рукъ и бросилась къ выходу изъ палатки. Я поймалъ ее и посадилъ на нары. Лихорадочно, дрожащими руками я сталъ шарить на полкахъ подъ нарами. Нашелъ чьи-то объ?дки, полъ пайка Юринаго хл?ба и что-то еще. Д?вочка не ожидала, чтобы я протянулъ ей ихъ. Она судорожно схватила огрызокъ хл?ба и стала запихивать себ? въ ротъ. По ея грязному личику катились слезы еще не остывшаго испуга. Я стоялъ передъ нею, пришибленный и растерянный, полный великаго отвращенія ко всему въ мір?, въ томъ числ? и къ самому себ?. Какъ это мы, взрослые люди Россіи, тридцать милліоновъ взрослыхъ мужчинъ, могли допустить до этого д?тей нашей страны? Какъ это мы не додрались до конца? Мы, русскіе интеллигенты, зная в?дь, ч?мъ была "великая французская революція", могли мы себ? представить, ч?мъ будетъ столь же великая революція у насъ!.. Какъ это мы не додрались? Какъ это мы вс?, вс? поголовно, не взялись за винтовки? Въ какой-то очень короткій мигъ — вся проблема гражданской войны и революціи осв?тилась съ безпощадной яркостью. Что пом?щики? Что капиталисты? Что профессора? Пом?щики — въ Лондон?, капиталисты — въ Наркомторг?, профессора — въ академіи. Безъ виллъ и автомобилей — но живутъ... А вотъ вс? эти безымянные мальчики и д?вочки?.. О нихъ мы должны были помнить прежде всего — ибо они будущее нашей страны... — А вотъ — не вспомнили... И вотъ, на костяхъ этого маленькаго скелетика — милліоновъ такихъ скелетиковъ — будетъ строиться соціалистическій рай. Вспоминался карамазовскій вопросъ о билет? въ жизнь... Н?тъ, ежели бы имъ и удалось построить этотъ рай — на этихъ скелетикахъ, — я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотографія Ленина въ поз? Христа, окруженнаго д?тьми: "не м?шайте д?тямъ приходить ко мн?"... Какая подлость! Какая лицем?рная подлость!..

И вотъ — много вещей видалъ я на сов?тскихъ просторахъ — вещей, на много хуже этой д?вочки съ кастрюлей льда. И многое — какъ-то забывается. А д?вочка не забудется никогда. Она для меня стала какимъ-то символомъ, символомъ того, что сд?лалось съ Россіей.