ПОБѢЖДЕННЫЕ

На пустой глади Пов?нецкаго затона, у самыхъ шлюзовъ стояли дв? огромныя волжскаго типа баржи. Капитанъ кивнулъ въ ихъ направленіи головой.

— Бабъ съ ребятами понавезли. Чортъ его знаетъ, то ихъ выгружаютъ, то снова на баржи садятъ — дня уже три тутъ маринуютъ.

— А что это за бабы?

— Да раскулаченныя какія-то. Какъ сл?дуетъ не знаю, не пускаютъ къ нимъ.

Моторка обогнула об? баржи и пристала къ бревенчатой набережной. Я распрощался съ капитаномъ и вышелъ на высокую дамбу. За дамбой была небольшая луговина, покрытая, точно цв?тами, яркими пятнами кумачевыхъ и ситцевыхъ рубахъ копошившейся на трав? д?творы, женскихъ платковъ и кофтъ, наваленныхъ тутъ же добротныхъ кулацкихъ сундуковъ, расписанныхъ пестрыми разводами и окованныхъ жестью. Съ моей стороны — единственной стороны, откуда эта луговина не была окружена водой — угрюмо стояло десятка полтора вохровцевъ съ винтовками. Уже стоялъ медгорскій автобусъ съ тремя пассажирами — въ ихъ числ? оказались знакомые. Я сдалъ имъ на храненіе свой рюкзакъ, досталъ свои поистин? незам?нимыя папиросы и независимо, закуривая на ходу, прошелъ черезъ вохровскую ц?пь. Вохровцы покосились, посторонились, но не сказали ничего.

Я поднялся на дамбу. Одна баржа была биткомъ набита т?мъ же пестрымъ цв?тникомъ рубахъ и платковъ, другая стояла пустой. На обращенномъ къ луговин? скат? дамбы, гд? не такъ пронизывающе дулъ таежный в?теръ, сид?ло на своихъ сундукахъ, узлахъ, м?шкахъ н?сколько десятковъ бабъ, окруженныхъ ребятами поменьше. Остальная часть табора расположилась на луговин?....

Сорокал?тняя баба въ плотной ватной кофт? и въ рваныхъ мужицкихъ сапогахъ сид?ла на краю въ компаніи какой-то старухи и д?вочки л?тъ десяти... Я подошелъ къ ней.

— Откуда вы будете?

Баба подняла на меня свое каменное, ненавидящее лицо.

— А ты у своихъ спрашивай, свои теб? и скажутъ.

— Вотъ я у своихъ и спрашиваю.

Баба посмотр?ла на меня съ той же ненавистью, молча отвернула окамен?вшее лицо и уставилась на таборъ; старушка оказалась словоохотлив?е:

— Воронежскіе мы, родимый, воронежскіе... И курскіе есть, есть и курскіе, больше вотъ тамъ, на барж?. Сидимъ вотъ тута на холоду, на в?тру, намаялись мы и — Господи! А скажи, родимый, отправлять-то насъ когда будутъ?

— А я, бабушка, не знаю, я тоже врод? васъ — заключенный.

Баба снова повернула ко мн? свое лицо:

— Арестантъ, значитъ?

— Да, арестантъ.

Баба внимательно осмотр?ла мою кожанку, очки, папиросу и снова отвернулась къ табору:

— Этакихъ мы знаемъ... Арестанты... Вс? вы — каторжное с?мя. При цар? не в?шали васъ...

Старуха испуганно покосилась на бабу и изсохшими птичьими своими руками стала оправлять платочекъ на головк? д?вочки. Д?вочка прильнула къ старух?, ежась то-ли отъ холода, то-ли отъ страха.

— Третьи сутки вотъ тутъ маемся... Хл?ба вчера дали по фунту, а сегодня ничего не ?вши сидимъ... И нам?няли бы гд? — такъ солдаты не пускаютъ.

— Нам?нять зд?сь, бабушка, негд? — вс? безъ хл?ба сидятъ...

— Ой, гр?хи, Господи, ой, гр?хи...

— Только чьи гр?хи-то — неизв?стно, — сурово сказала баба, не оборачиваясь ко мн?. Старушка съ испугомъ и съ состраданіемъ посмотр?ла на нее.

— Чьи гр?хи — Господу одному и в?домо. Онъ, Праведный, все разсудитъ... Горя-то сколько выпито — ай, Господи Боже мой, — старушка закачала головой... — Вотъ съ весны такъ маемся, ребятъ-то сколько перемерло. — И, снизивъ свой голосъ до шепота, какъ будто рядомъ сидящая баба ничего не могла услышать, конфиденціально сообщила: — Вотъ у бабоньки-то этой двое померло. Эхъ, сказывали люди — на міру и смерть красна, а, вотъ ?хали мы на бараж? этой проклятущей, мрутъ ребятишки, какъ мухи, хоронить негд?, такъ, безъ панафиды, безъ христіанскаго погребенія — просто на берегъ, да въ яму.

Баба повернулась къ старушк?: "молчи ужъ" — голосъ ея былъ озлобленъ и глухъ.

— Почему это васъ съ весны таскаютъ?

— А кто его знаетъ, родимый? Мужиковъ-то нашихъ съ прошлой осени на высылку послали, насъ по весн? забрали, къ мужикамъ везутъ, на поселеніе то-есть, да, видно, потеряли ихъ, мужиковъ то нашихъ, вотъ такъ и возютъ... Тамъ, за озеромъ, пни мы корчевали, гд? поставили насъ песокъ копать, а то больше такъ на этой бараж? и живемъ... Хоть бы Бога побоялись, крышу бы какую на бараж? изд?лали, а то живемъ, какъ зв?ри л?сные, подъ в?тромъ, подъ дождемъ... А не слыхалъ, родимый, куда мужиковъ-то нашихъ пом?стили...

Такъ называемые "вольно-ссыльныя поселенія", которыми зав?дывалъ "колонизаціонный отд?лъ ББК", тянулись сравнительно узкой полосой, захватывая пов?нецкое и сегежское отд?ленія. Такихъ поселеній было около восьмидесяти. Отъ обычныхъ "лагерныхъ пунктовъ" они отличались отсутствіемъ охраны и пайка. ГПУ привозило туда ссыльныхъ крестьянъ — въ большинств? случаевъ съ семьями — давало "инструментъ" — топоры, косы, лопаты, по пуду зерна на члена семьи "на обзаведеніе" — и дальше предоставляло этихъ мужиковъ ихъ собственной участи.

Я очень жал?ю, что мн? не пришлось побывать ни въ одномъ изъ этихъ поселеній. Я видалъ ихъ только на карт? "колонизаціоннаго отд?ла", въ его планахъ, проектахъ и даже фотографіяхъ... Но въ "колонизаціонномъ отд?л?" сид?ла группа интеллигенціи того же типа, какая въ свое время сид?ла въ свирьскомъ лагер?. Я лишенъ возможности разсказать объ этой групп? — такъ же, какъ и о свирьлаговской... Скажу только, что, благодаря ея усиліямъ, эти мужики попадали въ не совс?мъ ужъ безвыходное положеніе. Тамъ было много трюковъ. По совершенно понятнымъ причинамъ я не могу о нихъ разсказывать даже и съ той весьма относительной свободой, съ какою я разсказываю о собственныхъ трюкахъ... Чудовищная физическая выносливость и работоспособность этихъ мужиковъ, та опора, которую они получали со стороны лагерной интеллигенціи — давали этимъ "вольно-ссыльнымъ" возможность какъ-то стать на ноги — или, говоря прозаичн?е, не помереть съ голоду. Они занимались всякаго рода л?сными работами — въ томъ числ? и "по вольному найму" — для лагеря, ловили рыбу, снабжали лениградскую кооперацію грибами и ягодами, промышляли силковой охотой и съ нев?роятной быстротой приспособлялись къ непривычнымъ для нихъ условіямъ климата, почвы и труда.

Поэтому я сказалъ старушк?, что самое тяжелое для нихъ — уже позади, что ихнихъ мужиковъ рано или поздно разыщутъ и что на новыхъ м?стахъ можно будетъ какъ-то устраиваться — плохо, но все же будетъ можно. Старушка вздохнула и перекрестилась.

— Охъ, ужъ далъ бы Господь... А что плохо будетъ, такъ гд? теперь хорошо? Что тамъ, что зд?сь — все одно — голодъ. Земля тутъ только чужая, холодная земля, что съ такой земли возьмешь?

— Въ этой земл? — только могилы копать, — сурово сказала баба, не проявившая къ моимъ сообщеніямъ никакого интереса.

— Зд?сь надо жить не съ земли, а съ л?са. Карельскіе мужики въ старое время богато жили.

— Да намъ ужъ все одно, гд? жить-то, родимый, абы только жить дали, не мучали бы народъ-то... А тамъ, хошь въ Сибирь, хошь куда. Да разв?-жъ дадутъ жить... Мн?-то, родимый, что? Зажилась я, не прибираетъ Господь. А которымъ жить бы еще, да жить...

— Молчи ужъ, сколько разовъ просила тебя, — глухо сказала баба...

— Молчу, молчу, — заторопилась старуха. — А все — вотъ договорила съ челов?комъ — легче стало: вотъ, говоритъ, не помремъ съ голоду-то, говоритъ, и зд?сь люди какъ-тось жили...

У пристани раздался р?зкій свистокъ. Я оглянулся. Туда подошла новая группа Вохра — челов?къ въ десять, а во глав? ея шелъ кто-то изъ начальства.

— А ну, бабы, на баржу грузись, къ мужикамъ своимъ по?дете, медовый м?сяцъ справлять...

На начальственную шутку никто изъ вохровцевъ не улыбнулся. Группа ихъ подошла въ нашему биваку.

— А вы кто зд?сь такой? — подозрительно спросилъ меня командиръ.

Я равнодушно поднялъ на него взглядъ.

— Инструкторъ изъ Медгоры...

— А-а, — неопред?ленно протянулъ начальникъ и прошелъ дальше. — А ну, собирайсь живо, — прокатывался его голосъ надъ толпой бабъ и ребятишекъ. Въ толп? послышался д?тскій плачъ.

— Ужо четвертый разъ грузимся — то съ баржи, то на баржу, — сказала старушка, суетливо подымаясь. — И чего они думаютъ, прости Господи...

Угрюмый вохровецъ подошелъ въ ней.

— Ну, давай, бабуся, подсоблю...

— Ой, спасибо, родименькій, ой, спасибо, вс? руки себ? понадрывали, разв? бабьей силы хватитъ...

— Тоже — понабирали барахла, камни у тебя тута, что-ли? — сказалъ другой вохровецъ...

— Какіе тута камни, родимый, посл?днее в?дь позабирали, посл?днее... Скажемъ, горшокъ какой — а безъ него какъ? Всю жизнь работали — а вотъ только и осталось, что на спин? вынесли...

— Работали — тоже, — презрительно сказалъ второй вохровецъ. — И за работу-то васъ въ лагерь послали?

Баба встала со своего сундука и протянула вохровцу свою широкую, грубую, мозолистую руку...

— Ты на руку-то посмотри — такія ты у буржуевъ видалъ?...

— Пошла ты къ чертовой матери, — сказалъ вохровецъ, — давай свою скрыню, бери за той конецъ.

— Ой, спасибо, родименькіе, — сказала старушка, — дай вамъ Господи, можетъ твоей матери кто поможетъ — вотъ какъ ты намъ...

Вохровецъ поднялъ сундукъ, запнулся за камень...

— Вотъ, мать его... понатыкали, сволочи, камней. — Онъ со свир?пою яростью ткнулъ камень сапогомъ и еще разъ неистово выругался.

— О, что ты, родимый, разв? же такъ про Господа можно?...

— Тутъ, мать его, не то что, Господа, а... Ну, давай, волокемъ, что ли...

Странная и пестрая толпа бабъ и д?тей — всего челов?къ въ пятьсотъ, съ криками, воемъ и плачемъ уже начала переливаться съ дамбы на баржу. Плюхнулся въ воду какой-то м?шокъ, какая-то баба неистовымъ голосомъ звала какую-то затерявшуюся въ толп? Маруську, какую-то бабу столкнули со сходней въ воду. Вохровцы — кто угрюмо и молча, кто ругаясь и кляня все на св?т? — то волокли вс? эти бабьи узлы и сундуки, то стояли истуканами и исподлобья оглядывали этотъ хаосъ ГПУ-скаго полона.