ТЕОРІЯ ВСЕОБЩАГО НАДУВАТЕЛЬСТВА

Служба же эта заключается въ томъ, чтобы мы возможно меньше ?ли и возможно больше работали во имя т?хъ же бездонныхъ универсально революціонныхъ аппетитовъ. Во-первыхъ, не ?вши, мы вообще толкомъ работать не можемъ: одни — потому, что н?тъ силъ, другіе — потому, что голова занята поисками пропитанія. Во вторыхъ, партійно-бюрократическій кабакъ, нац?ленный на міровую революцію, создаетъ условія, при которыхъ толкомъ работать совс?мъ ужъ нельзя. Рабочій выпускаетъ бракъ, ибо вся система построена такъ, что бракъ является его почти единственнымъ продуктомъ; о томъ, какъ работаетъ мужикъ — видно по неизбывному сов?тскому голоду. Но тема о сов?тскихъ заводахъ и сов?тскихъ поляхъ далеко выходитъ за рамки этихъ очерковъ. Что же касается лично меня, то и я поставленъ въ такія условія, что не жульничать я никакъ не могу.

Я работаю въ области спорта — и меня заставляютъ разрабатывать и восхвалять проектъ гигантскаго стадіона въ Москв?. Я знаю, что для рабочей и прочей молодежи н?тъ элементарн?йшихъ спортивныхъ площадокъ, что люди у лыжныхъ станцій стоятъ въ очереди часами, что стадіонъ этотъ им?етъ единственное назначеніе — пустить пыль въ глаза иностранцевъ, обжулить иностранную публику размахомъ сов?тской физической культуры. Это д?лается для міровой революціи. Я — противъ стадіона, но я не могу ни протестовать, ни уклониться отъ него.

Я пишу очерки о Дагестан? — изъ этихъ очерковъ цензура выбрасываетъ самые отдаленные намеки на тотъ весьма существенный фактъ, что весь плоскостной Дагестанъ вымираетъ отъ маляріи, что вербовочныя организаціи вербуютъ туда людей (кубанцевъ и украинцевъ) приблизительно на в?рную смерть... Конечно, я не пишу о томъ, что золота, которое тоннами идетъ на революцію во всемъ мір? и на соціалистическій кабакъ въ одной стран?, не хватило на покупку н?сколькихъ килограммовъ хинина для Дагестана... И по моимъ очеркамъ выходитъ, что на Шипк? все зам?чательно спокойно и живописно. Люди ?дутъ, прі?зжаютъ съ маляріей и говорятъ мн? вещи, отъ которыхъ надо бы красн?ть...

Я ?ду въ Киргизію и вижу тамъ неслыханное разореніе киргизскаго скотоводства, неописуемый даже для сов?тской Россіи, кабакъ животноводческихъ совхозовъ, концентраціонные лагери на р?к? Чу, цыганскіе таборы оборванныхъ и голодныхъ кулацкихъ семействъ, выселенныхъ сюда изъ Украины. Я чудомъ уношу свои ноги отъ киргизскаго возстанія, а киргизы зар?зали бы меня, какъ барана, и им?ли бы весьма в?скія основанія для этой операціи — я русскій и изъ Москвы. Для меня это было бы очень невеселое похм?лье на совс?мъ ужъ чужомъ пиру, но какое д?ло киргизамъ до моихъ политическихъ взглядовъ?

И обо всемъ этомъ я не могу написать ни слова. А не писать — тоже нельзя. Это значитъ — поставить крестъ надъ всякими попытками литературной работы и, сл?довательно, — надо всякими возможностями заглянуть вглубь страны и собственными глазами увид?ть, что тамъ д?лается. И я вру.

Я вру, когда работаю переводчикомъ съ иностранцами. Я вру, когда выступаю съ докладами о польз? физической культуры, ибо въ мои тезисы обязательно вставляются разговоры о томъ, какъ буржуазія запрещаетъ рабочимъ заниматься спортомъ и т.п. Я вру, когда составляю статистику сов?тскихъ физкультурниковъ — ц?ликомъ и полностью высосанную мною и моими сотоварищами по работ? изъ вс?хъ нашихъ пальцевъ, — ибо "верхи" требуютъ крупныхъ цифръ, такъ сказать, для экспорта заграницу...

Это все вещи похуже пяти килограммъ икры изъ иностраннаго распред?лителя. Были вещи и еще похуже... Когда сынъ бол?лъ тифомъ и мн? нуженъ былъ керосинъ, а керосина въ город? не было, — я воровалъ этотъ керосинъ въ военномъ кооператив?, въ которомъ служилъ въ качеств? инструктора. Изъ за двухъ литровъ керосина, спрятанныхъ подъ пальто, я рисковалъ разстр?ломъ (военный кооперативъ). Я рисковалъ своей головой, но въ такой же степени я готовъ былъ свернуть каждую голову, ставшую на дорог? къ этому керосину. И вотъ, крадучись съ этими двумя литрами, торчавшими у меня изъ подъ пальто, я наталкиваюсь носъ къ носу съ часовымъ. Онъ понялъ, что у меня керосинъ и что этого керосина трогать не сл?дуетъ. А что было бы, если бы онъ этого не понялъ?..

У меня передъ революціей не было ни фабрикъ, ни заводовъ, ни им?ній, ни капиталовъ. Я не потерялъ ничего такого, что можно было бы вернуть, какъ, допустимъ, въ случа? переворота, можно было бы вернуть домъ. Но я потерялъ 17 л?тъ жизни, которые безвозвратно и безсмысленно были ухлопаны въ этотъ сумасшедшій домъ сов?тскихъ принудительныхъ работъ во имя міровой революціи, въ жульничество, которое диктовалось то голодомъ, то чрезвычайкой, то профсоюзомъ — а профсоюзъ иногда не многимъ лучше чрезвычайки. И, конечно, даже этими семнадцатью годами я еще дешево отд?лался. Десятки милліоновъ заплатили вс?ми годами своей жизни, всей своей жизнью...

Временами появлялась надежда на то, что на россійскихъ просторахъ, удобренныхъ милліонами труповъ, обогащенныхъ годами нечелов?ческаго труда и нечелов?ческой плюшкинской экономіи, взойдутъ, наконецъ, ростки какой-то челов?ческой жизни. Эти надежды появлялись до т?хъ поръ, пока я не понялъ съ пред?льной ясностью — все это для міровой революціи, но не для страны.

Семнадцать л?тъ накапливалось великое отвращенье. И оно росло по м?р? того, какъ росъ и совершенствовался аппаратъ давленія. Онъ уже не работалъ, какъ паровой молотъ, дробящими и слышными на весь міръ ударами. Онъ работалъ, какъ гидравлическій прессъ, сжимая неслышно и сжимая на каждомъ шагу, постепенно охватывая этимъ давленіемъ абсолютно вс? стороны жизни...

Когда у васъ подъ угрозой револьвера требуютъ штаны — это еще терпимо. Но когда отъ васъ подъ угрозой того же револьвера требуютъ, кром? штановъ, еще и энтузіазма, — жить становится вовсе невмоготу, захлестываетъ отвращеніе.

Вотъ это отвращеніе толкнуло насъ къ финской границ?.