СИНЕДРІОНЪ

На другой же день меня снова вызываютъ на допросъ. На этотъ разъ Добротинъ — не одинъ. Вм?ст? съ нимъ — еще какихъ-то три сл?дователя, видимо, чиномъ значительно повыше. Одинъ — въ чекистской форм? и съ двумя ромбами въ петлиц?. Д?ло идетъ всерьезъ.

Добротинъ держится пассивно и въ т?ни. Допрашиваютъ т? трое. Около пяти часовъ идутъ безконечные вопросы о вс?хъ моихъ знакомыхъ, снова выплываетъ уродливый, нел?пый остовъ Степушкинаго детективнаго романа, но на этотъ разъ уже въ новомъ варіант?. Меня въ шпіонаж? уже не обвиняютъ. Но граждане X, Y, Z и прочіе занимались шпіонажемъ, и я объ этомъ не могу не знать. О Степушкиномъ шпіонаж? тоже почти не заикаются, весь упоръ д?лается на н?сколькихъ моихъ иностранныхъ и не-иностранныхъ знакомыхъ. Требуется, чтобы я подписалъ показанія, ихъ изобличающія, и тогда... опять разговоровъ о молодости моего сына, о моей собственной судьб?, о судьб? брата. Намеки на то, что мои показаніи весьма существенны "съ международной точки зр?нія", что, въ виду дипломатическаго характера всего этого д?ла, имя мое нигд? не будетъ названо. Потомъ намеки — и весьма прозрачные — на разстр?лъ для вс?хъ насъ трехъ, въ случа? моего отказа и т.д. и т.д.

Часы проходятъ, я чувствую, что допросъ превращается въ конвейеръ. Сл?дователи то выходятъ, то приходятъ. Мн? трудно разобрать ихъ лица. Я сижу на ярко осв?щенномъ м?ст?, въ кресл?, у письменнаго стола. За столомъ — Добротинъ, остальные — въ т?ни, у ст?ны огромнаго кабинета, на какомъ-то диван?.

Провраться я не могу — хотя бы просто потому, что я р?шительно ничего не выдумываю. Но этотъ многочасовый допросъ, это огромное нервное напряженіе временами уже заволакиваетъ сознаніе какой-то апатіей, какимъ-то безразличіемъ. Я чувствую, что этотъ конвейеръ надо остановить.

— Я васъ не понимаю, — говоритъ челов?къ съ двумя ромбами. — Васъ въ активномъ шпіонаж? мы не обвиняемъ. Но какой вамъ смыслъ топить себя, выгораживая другихъ. Васъ они такъ не выгораживаютъ...

Что значитъ глаголъ "не выгораживаютъ" — и еще въ настоящемъ времени. Что — эти люди или часть изъ нихъ уже арестованы? И, д?йствительно, "не выгораживаютъ" меня? Или просто — это новый трюкъ?

Во всякомъ случа? — конвейеръ надо остановить.

Со вс?мъ доступнымъ мн? спокойствіемъ и со всей доступной мн? твердостью я говорю приблизительно сл?дующее:

— Я — журналистъ и, сл?довательно, достаточно опытный въ сов?тскихъ д?лахъ челов?къ. Я не мальчикъ и не трусъ. Я не питаю никакихъ иллюзій относительно своей собственной судьбы и судьбы моихъ близкихъ. Я ни на одну минуту и ни на одну коп?йку не в?рю ни об?щаніямъ, ни ув?щеваніямъ ГПУ — весь этотъ романъ я считаю форменнымъ вздоромъ и уб?жденъ въ томъ, что такимъ же вздоромъ считаютъ его и мои сл?дователи: ни одинъ мало-мальски здравомыслящій челов?къ нич?мъ инымъ и считать его не можетъ. И что, въ виду всего этого, я никакихъ показаній не только подписывать, но и вообще давать не буду.

— То-есть, какъ это вы не будете? — вскакиваетъ съ м?ста одинъ изъ сл?дователей — и замолкаетъ... Челов?къ съ двумя ромбами медленно подходитъ къ столу, зажигаетъ папиросу и говоритъ:

— Ну, что-жъ, Иванъ Лукьяновичъ, — вы сами подписали вашъ приговоръ!.. И не только вашъ. Мы хот?ли дать вамъ возможность спасти себя. Вы этой возможностью не воспользовались. Ваше д?ло. Можете идти...

Я встаю и направляюсь къ двери, у которой стоитъ часовой.

— Если надумаетесь, — говоритъ мн? въ догонку челов?къ съ двумя ромбами, — сообщите вашему сл?дователю... Если не будетъ поздно...

— Не надумаюсь...

Но когда я вернулся въ камеру, я былъ совс?мъ безъ силъ. Точно вынули что-то самое ц?нное въ жизни и голову наполнили безконечной тьмой и отчаяніемъ. Спасъ ли я кого-нибудь въ реальности? Не отдалъ ли я брата и сына на расправу этому челов?ку съ двумя ромбами? Разв? я знаю, какіе аресты произведены въ Москв? и какіе методы допросовъ были прим?нены и какіе романы плетутся или сплетены тамъ. Я знаю, я твердо знаю, знаетъ моя логика, мой разсудокъ, знаетъ весь мой опытъ, что я правильно поставилъ вопросъ. Но откуда-то со дна сознанія подымается что-то темное, что-то почти паническое — и за вс?мъ этимъ кудрявая голова сына, развороченная выстр?ломъ изъ револьвера на близкомъ разстояніи...

Я забрался съ головой подъ од?яло, чтобы ничего не вид?ть, чтобы меня не вид?ли въ этотъ глазокъ, чтобы не подстерегли минуты упадка.

Но дверь лязгнула, въ камеру вб?жали два надзирателя и стали стаскивать од?яло. Чего они хот?ли, я не догадался, хотя я зналъ, что существуетъ система медленнаго, но довольно в?рнаго самоубійства: перетянуть шею веревочкой или полоской простыни и лечь. Сонная артерія передавлена, наступаетъ сонъ, потомъ смерть. Но я уже оправился.

— Мн? м?шаетъ св?тъ.

— Все равно, голову закрывать не полагается...

Надзиратели ушли — но волчокъ поскрипывалъ всю ночь...