ПОСЛѢДНІЕ ИЗЪ МОГИКАНЪ

Пошелъ. Путался во тьм? и сугробахъ; наконецъ, набрелъ на плетень, отъ котораго можно было танцевать дальше. Мыслями о томъ, какъ бы дотанцевать, какъ бы не запутаться, какъ бы не свалиться — было занято все вниманіе. Такъ что возгласъ: "Стой, руки вверхъ!" — засталъ меня въ состояніи полн?йшаго равнодушія. Я послалъ возглашающаго въ нехорошее м?сто и побрелъ дальше.

Но голосъ крикнулъ: "это вы?"

Я резонно отв?тилъ, что это, конечно, я.

Изъ вьюги вынырнула какая-то фигура съ револьверомъ въ рукахъ.

— Вы куда? Ко мн??

Я узналъ голосъ Чекалина.

— Да, я къ вамъ.

— Списокъ несете? Хорошо, что я васъ встр?тилъ. Только что прі?халъ, шелъ за этимъ самымъ спискомъ. Хорошо, что вы его несете. Только послушайте — в?дь вы же интеллигентный челов?къ! Нельзя же такъ писать. В?дь это чортъ знаетъ что такое, что фамиліи — а цифръ разобрать нельзя.

Я покорно согласился, что почеркъ у меня, д?йствительно, — бываетъ и хуже, но не часто.

— Ну, идемъ ко мн?, тамъ разберемся.

Чекалинъ повернулся и нырнулъ во тьму. Я съ трудомъ посп?валъ за нимъ. Проваливались въ какіе-то сугробы, натыкались на какіе-то пни. Наконецъ, добрели... Мы поднялись по темной скрипучей л?стниц?. Чекалинъ зажегъ св?тъ.

— Ну вотъ, смотрите, — сказалъ онъ своимъ скрипучимъ раздраженнымъ голосомъ. — Ну, на что это похоже? Что это у васъ: 4? 1? 7? 9? Ничего не разобрать. Вотъ вамъ карандашъ. Садитесь и поправьте такъ, чтобы было понятно.

Я взялъ карандашъ и ус?лся. Руки дрожали — отъ холода, отъ голода и отъ многихъ другихъ вещей. Карандашъ прыгалъ въ пальцахъ, цифры расплывались въ глазахъ.

— Ну, и распустили же вы себя, — сказалъ Чекалинъ укоризненно, но въ голос? его не было прежней скрипучести. Я что-то отв?тилъ...

— Давайте, я буду поправлять. Вы только говорите мн?, что ваши закорючки означаютъ.

Закорюкъ было не такъ ужъ много, какъ этого можно было бы ожидать. Когда вс? он? были расшифрованы, Чекалинъ спросилъ меня:

— Это вс? больные завтрашняго эшелона?

Я махнулъ рукой.

— Какое вс?. Я вообще не знаю, есть ли въ этомъ эшелон? здоровые.

— Такъ почему же вы не дали списка на вс?хъ больныхъ?

— Знаете, товарищъ Чекалинъ, даже самая красивая д?вушка не можетъ дать ничего путнаго, если у нея н?тъ времени для сна.

Чекалинъ посмотр?лъ на мою руку.

— Н-да, — протянулъ онъ. — А больше въ УРЧ вамъ не на кого положиться?

Я посмотр?лъ на Чекалина съ изумленіемъ.

— Ну, да, — поправился онъ, — извините за нел?пость. А сколько, по вашему, еще остается здоровыхъ?

— По моему — вовсе не остается. Точн?е — по мн?нію брата.

— Существенный парень вашъ братъ, — сказалъ ни съ того, ни съ сего Чекалинъ. — Его даже работники третьей части — и т? побаиваются... Да... Такъ, говорите, вс? резервы Якименки уже исчерпаны?

— Пожалуй, даже больше, ч?мъ исчерпаны. На дняхъ мой сынъ открылъ такую штуку: въ посл?дніе списки УРЧ включилъ людей, которыхъ вы уже по два раза снимали съ эшелоновъ.

Брови Чекалина поднялись.

— Ого! Даже — такъ? Вы въ этомъ ув?рены?

— У васъ, в?роятно, есть старые списки. Давайте пров?римъ. Н?которыя фамиліи я помню.

Пров?рили. Н?сколько повторяющихся фамилій нашелъ и самъ Чекалинъ.

— Такъ, — сказалъ Чекалинъ раздумчиво. — Такъ, значитъ, — "Елизаветъ Воробей"?

— Въ этомъ род?. Или сказка про б?лаго бычка.

— Такъ, значитъ, Якименко идетъ уже на настоящій подлогъ. Значитъ, — д?йствительно, давать ему больше некого. Чортъ знаетъ что такое! Пріемку придется закончить. За такія потери — я отв?чать не могу.

— А что — очень велики потери въ дорог??

Я ожидалъ, что Чекалинъ мн? отв?титъ, какъ въ прошлый разъ: "Это не ваше д?ло", но, къ моему удивленію, онъ нервно повелъ плечами и сказалъ:

— Совершенно безобразныя потери... Да, кстати, — вдругъ прервалъ онъ самого себя, — какъ вы насчетъ моего предложенія? На БАМ?

— Если вы разр?шите, я откажусь.

— Почему?

— Есть дв? основныхъ причины: первая — зд?сь Ленинградъ подъ бокомъ, и ко мн? люди будутъ прі?зжать на свиданія, вторая — увязавшись съ вами, я автоматически попадаю подъ вашу протекцію (Чекалинъ подтверждающе кивнулъ головой). Вы — челов?къ партійный, сл?довательно, подверженный всякимъ мобилизаціямъ и переброскамъ. Протекція исчезаетъ, и я остаюсь на растерзаніе т?хъ людей, у кого эта протекціи и привиллегированность были б?льмомъ въ глазу.

— Первое соображеніе в?рно. Вотъ второе — не стоитъ ничего. Тамъ, въ БАМовскомъ ГПУ, я в?дь разскажу всю эту исторію со списками, съ Якименкой, съ вашей ролью во всемъ этомъ.

— Спасибо. Это значитъ, что БАМовское ГПУ меня разм?няетъ при первомъ же удобномъ или неудобномъ случа?.

— То-есть, — почему это?

Я посмотр?лъ на Чекалина не безъ удивленія и собол?знованія: такая простая вещь...

— Потому, что изо всего этого будетъ видно довольно явственно: парень зубастый и парень не свой. Вчера онъ подвелъ ББК, а сегодня онъ подведетъ БАМ...

Чекалинъ повернулся ко мн? вс?мъ своимъ корпусомъ.

— Вы никогда въ ГПУ не работали?

— Н?тъ. ГПУ надо мной работало.

Чекалинъ закурилъ папиросу и сталъ смотр?ть, какъ струйка дыма разбивалась струями холоднаго воздуха отъ окна. Я р?шилъ внести н?которую ясность.

— Это не только система ГПУ. Объ этомъ и Маккіавели говорилъ.

— Кто такой Маккіавели?

— Итальянецъ эпохи Возрожденія. Издалъ, такъ сказать, учебникъ большевизма. Тамъ обо всемъ этомъ довольно подробно сказано. Пятьсотъ л?тъ тому назадъ...

Чекалинъ поднялъ брови...

— Н-да, за пятьсотъ л?тъ челов?ческая жизнь по существу не на много усовершенствовалась, — сказалъ онъ, какъ бы что-то разъясняя. — И пока капитализма мы не ликвидируемъ — и не усовершенствуется... Да, но насчетъ БАМа вы, пожалуй, и правы... Хотя и не совс?мъ. На БАМ посланы наши лучшія силы...

Я не сталъ выяснять, съ какой точки зр?нія эти лучшія силы являются лучшими... Собственно, пора было уже уходить, пока мн? объ этомъ не сказали и безъ моей иниціативы. Но какъ-то трудно было подняться. Въ голов? былъ туманъ, хот?лось заснуть тутъ же, на табуретк?... Однако, я приподнялся.

— Посидите, отогр?йтесь, — сказалъ Чекалинъ и протянулъ мн? папиросы. Я закурилъ. Чекалинъ, какъ-то слегка съежившись, с?лъ на табуретку, и его поза странно напомнила мн? давешнюю д?вочку со льдомъ. Въ этой поз?, въ лиц?, въ устало положенной на столъ рук? было что-то сурово-безнадежное, усталое, одинокое. Это было лицо челов?ка, который привыкъ жить, какъ говорится, сжавши зубы. Сколько ихъ — такихъ твердокаменныхъ партійцевъ — энтузіастовъ и тюремщиковъ, жертвъ и палачей, созидателей и опустошителей... Но идутъ безпросв?тные годы — энтузіазмъ выв?тривается, провалы коммунистическихъ ауто-дафе давятъ на сов?сть все больн?е, жертвы — и свои, и чужія, какъ-то больше опустошаютъ, ч?мъ создаютъ. Какая, въ сущности, безпросв?тная жизнь у нихъ, у этихъ энтузіастовъ... Недаромъ одинъ за другимъ уходятъ они на тотъ св?тъ (добровольно и не добровольно), на Соловки, въ басмаческіе районы Средней Азіи, въ политизоляторы ГПУ: больше имъ, кажется, некуда уходить...

Чекалинъ поднялъ голову и поймалъ мой пристальный взглядъ. Я не сд?лалъ вида, что этотъ взглядъ былъ только случайностью. Чекалинъ какъ-то бол?зненно и криво усм?хнулся.

— Изучаете? А сколько, по вашему, мн? л?тъ?

Вопросъ былъ н?сколько неожиданнымъ. Я сд?лалъ поправку на то, что на язык? оффиціальной сов?тской медицины называется "сов?тской изношенностью", на необходимость какого-то процента подбадриванія и сказалъ "л?тъ сорокъ пять". Чекалинъ повелъ плечами.

— Да? А мн? тридцать четыре. Вотъ вамъ — и чекистъ, — онъ совс?мъ криво усм?хнулся и добавилъ, — палачъ, какъ вы говорите.

— Я не говорилъ.

— Мн? — не говорили. Другимъ — говорили. Или, во всякомъ случа? — думали...

Было бы глупо отрицать, что такой ходъ мыслей д?йствительно существовалъ.

— Разные палачи бываютъ. Т?, кто идетъ по любви къ этому д?лу — выживаютъ. Т?, кто только по уб?жденію — гибнутъ. Я думаю, вотъ, что Якименко очень мало безпокоится о потеряхъ въ эшелонахъ.

— А откуда вы взяли, что я безпокоюсь?

— Таскаетесь по ночамъ за моими списками въ УРЧ... Якименко бы таскаться не сталъ. Да и вообще — видно... Если бы я этого не вид?лъ, я бы къ вамъ съ этими списками и не пошелъ бы.

— Да? Очень любопытно... Знаете что — откровенность за откровенность...

Я насторожился. Но несмотря на столь многооб?щающее вступленіе, Чекалинъ какъ-то замялся, потомъ подумалъ, потомъ, какъ бы р?шившись окончательно, сказалъ:

— Вы не думаете, что Якименко что-то подозр?ваетъ о вашихъ комбинаціяхъ со списками?

Мн? стало безпокойно. Якименко могъ и подозр?вать, но если объ его подозр?ніяхъ уже и Чекалинъ знаетъ, — д?ло могло принять совс?мъ серьезный оборотъ.

— Якименко на дняхъ далъ распоряженіе отставить моего сына отъ отправки на БАМ.

— Вотъ какъ? Совс?мъ занимательно...

Мы недоум?нно посмотр?ли другъ на друга.

— А что вы, собственно говоря, знаете о подозр?ніяхъ Якименки?

— Такъ ничего, въ сущности, опред?леннаго... Трудно сказать. Какіе-то намеки, что ли...

— Тогда почему Якименко насъ не ликвидировалъ?

— Это не такъ просто. Въ лагеряхъ есть законъ. Конечно, сами знаете, — онъ не всегда соблюдается, но онъ есть... И если челов?къ зубастый... По отношенію къ зубастому челов?ку... а васъ зд?сь ц?лыхъ трое зубастыхъ... Ликвидировать не такъ легко... Якименко челов?къ осторожный. Мало ли какія у васъ могутъ быть связи... А у насъ, въ ГПУ, за нарушеніе закона...

— ... по отношенію къ т?мъ, кто им?етъ связи...

Чекалинъ посмотр?лъ на меня недовольно:

— ... спуску не даютъ...

Заявленіе Чекалина вызвало необходимость обдумать ц?лый рядъ вещей и, въ частности, и такую: не лучше-ли при такомъ ход? событій принять предложеніе Чекалина насчетъ БАМа, ч?мъ оставаться зд?сь подъ эгидой Якименки. Но это былъ моментъ малодушія, попытка изм?ны принципу: "все для поб?га". Н?тъ, конечно, "все для поб?га". Какъ-нибудь справимся и съ Якименкой... Къ тем? о БАМ? не стоитъ даже и возвращаться.

— Знаете что, товарищъ Чекалинъ, насчетъ закона и спуска, пожалуй, н?тъ смысла и говорить.

— Я вамъ отв?чу прежнимъ вопросомъ: почему на отв?тственныхъ м?стахъ сидятъ Якименки, а не вы? Сами виноваты.

— Я вамъ отв?чу прежнимъ отв?томъ: потому, что во имя приказа или, точн?е, во имя карьеры онъ пойдетъ на что хотите. А я — не пойду.

— Якименко только одинъ изъ винтиковъ колоссальнаго аппарата. Если каждый винтикъ будетъ разсуждать...

— Боюсь, что вотъ вы все-таки разсуждаете. И я — тоже. Мы все-таки, такъ сказать, продукты индивидуальнаго творчества. Вотъ когда додумаются д?лать людей на конвейерахъ, какъ винты и гайки, тогда будетъ другое д?ло.

Чекалинъ презрительно пожалъ плечами.

— Гнилой индивидуализмъ. Такимъ, какъ вы, хода н?тъ.

Я н?сколько обозлился: почему мн? н?тъ хода? Въ любой стран? для меня былъ бы свободенъ любой ходъ.

— Товарищъ Чекалинъ, — сказалъ я раздраженно, — для васъ тоже хода н?тъ. Потому что съ каждымъ вершкомъ углубленія революціи власть все больше и больше нуждается въ людяхъ не разсуждающихъ и не поддающихся никакимъ угрызеніямъ сов?сти — въ Стародудцевыхъ и Якименкахъ. Вотъ именно поэтому и вамъ хода н?тъ. Эти эшелоны и эту комнатушку едва-ли можно назвать ходомъ. Вамъ тоже н?тъ хода, какъ н?тъ его и всей старой ленинской гвардіи. Вы обречены, какъ обречена и она. То, что я попалъ въ лагерь н?сколько раньше, а вы попадете н?сколько позже — ничего не р?шаетъ. Вотъ только мн? въ лагер? не изъ-за чего биться головой объ ст?нку. А вы будете биться головой объ ст?нку. И у васъ будетъ за что. Во всемъ этомъ моя трагедія и ваша трагедія, но въ этомъ и трагедія большевизма взятаго въ ц?ломъ. Все равно вся эта штука полнымъ ходомъ идетъ въ болото. Кто утонетъ раньше, кто позже — этотъ вопросъ никакого принципіальнаго значенія не им?етъ.

— Ого, — поднялъ брови Чекалинъ, — вы, кажется, ц?лую политическую программу развиваете.

Я понялъ, что я н?сколько зарвался, если не въ словахъ, то въ тон?, но отступать было бы глупо.

— Этотъ разговоръ подняли вы, а не я. А зд?сь — не лагерный баракъ съ сексотами и горючимъ матеріаломъ "массъ". Съ чего бы я сталъ передъ вами разыгрывать угнетенную невинность? Съ моими-то восемью годами приговора?

Чекалинъ какъ будто н?сколько сконфузился за чекисткую нотку, которая прозвучала въ его вопрос?.

— Кстати, а почему вамъ дали такой странный срокъ — восемь л?тъ, не пять и не десять...

— Очевидно, предполагается, что для моей перековки въ честнаго сов?тскаго энтузіаста требуется ровно восемь л?тъ... Если я эти восемь л?тъ проживу...

— Конечно, проживете. Думаю, что вы себ? зд?сь и карьеру сд?лаете.

— Меня московская карьера не интересовала, а ужъ на лагерную — вы меня, товарищъ Чекалинъ, извините — на лагерную — мн? ужъ совс?мъ наплевать. Проканителюсь какъ-нибудь. Въ общемъ и ц?ломъ д?ло все равно пропащее. Жизнь все равно испорчена вдрызгъ... Не лагеремъ, конечно. И ваша — тоже. Вы в?дь, товарищъ Чекалинъ, — одинъ изъ посл?днихъ могиканъ идейнаго большевизма... Тутъ и дискуссировать нечего. Довольно на вашу физіономію посмотр?ть...

— А позвольте васъ спросить, что же вы вычитали на моей физіономіи?

— Многое. Наприм?ръ, вашу небритую щетину. Якименко каждый день вызываетъ къ себ? казеннаго парикмахера, бреется, опрыскивается одеколономъ. А вы уже не брились нед?ли дв?, и вамъ не до одеколона.

— "Быть можно д?льнымъ челов?комъ и думать о крас? ногтей", — продекламировалъ Чекалинъ.

— Я не говорю, что Якименко не д?льный. А только бываютъ моменты, когда порядочному челов?ку — хотя бы и д?льному — не до ногтей и не до бритья... Вотъ вы живете чортъ знаетъ въ какомъ сара?... У васъ даже не топлено... Якименко такъ жить не будетъ. И Стародубцевъ — тоже... При первой же возможности, конечно... У васъ есть возможность и вызвать заключеннаго парикмахера, и приказать натопить печку.

Чекалинъ ничего не отв?тилъ. Я чувствовалъ, что моя безм?рная усталость начинаетъ переходить въ какое-то раздраженіе. Лучше уйти. Я поднялся.

— Уходите?

— Да, нужно все-таки хоть немного вздремнуть... Завтра опять эти списки.

Чекалинъ тяжело поднялся со своей табуретки.

— Списковъ завтра не будетъ, — сказалъ онъ твердо. — Я завтра устрою массовую пров?рку здоровья этого эшелона и не приму его... И вообще на этомъ пріемку прекращу... — Онъ протянулъ мн? руку. Я пожалъ ее. Чекалинъ задержалъ рукопожатіе.

— Во всякомъ случа?, — сказалъ онъ какимъ-то начальственнымъ, но все же чуть-чуть взволнованнымъ тономъ, — во всякомъ случа?, товарищъ Солоневичъ, за эти списки я долженъ васъ поблагодарить... отъ имени той самой коммунистической партіи... къ которой вы такъ относитесь... Вы должны понять, что если партія не очень жал?етъ людей, то она не жал?етъ и себя...

— Вы бы лучше говорили отъ своего имени, тогда мн? было бы легче вамъ пов?рить. Отъ имени партіи говорятъ разные люди. Какъ отъ имени Христа говорили и апостолы, и инквизиторы.

— Н-да... — протянулъ Чекалинъ раздумчиво...

Мы стояли въ дурацкой поз? у косяка дверей, не разжимая протянутыхъ для рукопожатія рукъ. Чекалинъ былъ, казалось, въ какой-то нер?шимости. Я еще разъ потрясъ ему руку и повернулся.

— Знаете что, товарищъ Солоневичъ, — сказалъ Чекалинъ. — Вотъ — тоже... Спать времени н?тъ... А когда урвешь часокъ, такъ все равно не спится. Торчишь вотъ тутъ...

Я огляд?лъ большую, холодную, пустую, похожую на сарай комнату. Посмотр?лъ на Чекалина. Въ его глазахъ было одиночество.

— Ваша семья — на Дальнемъ Восток??

Чекалинъ пожалъ плечами.

— Какая тутъ можетъ быть семья? При нашей-то работ?? Значитъ — уходите? Знаете, что? На завтра этихъ списковъ у васъ больше не будетъ. Эшелоновъ я больше не приму. Точка. Къ чертовой матери. Такъ, вотъ — давайте-ка посидимъ поболтаемъ, у меня есть коньякъ. И закуска. А?