СТЕПУШКИНЪ РОМАНЪ

В?жливость — качество пріятное даже въ палач?. Конечно, очень ут?шительно, что мн? не тыкали въ носъ наганомъ, не инсценировали разстр?ла. Но, во-первыхъ, это до поры до времени и, во-вторыхъ, допросъ не далъ р?шительно ничего новаго. Весь разговоръ — совс?мъ впустую. Никакимъ об?щаніямъ Добротина я, конечно, не в?рю, какъ не в?рю его крокодиловымъ воздыханіямъ по поводу Юриной молодости. Юру, впрочемъ, в?роятно, посадятъ въ концлагерь. Но, что изъ того? За смерть отца и дяди онъ в?дь будетъ мстить — онъ не изъ тихихъ мальчиковъ. Значитъ, тотъ-же разстр?лъ — только немного попозже. Степушка, в?роятно, отд?лается дешевле вс?хъ. У него одного не было никакого оружія, онъ не принималъ никакого участія въ подготовк? поб?га. Это — старый, затрушенный и вполн? аполитичный гроссбухъ. Кому онъ нуженъ — абсолютно одинокій, отъ всего оторванный челов?къ, единственная вина котораго заключалась въ томъ, что онъ, рискуя жизнью, пытался пробраться къ себ? домой, на родину, чтобы тамъ доживать свои дни...

Я наскоро пишу свои показанія и жду очередного вызова, чтобы узнать, гд? кончится сл?дствіе, какъ таковое, и гд? начнутся попытки выжать изъ меня "романъ".

Мои показанія забираетъ корридорный надзиратель и относить къ Добротину. Дня черезъ три меня вызываютъ на допросъ.

Добротинъ встр?чаетъ меня такъ же в?жливо, какъ и въ первый разъ, но лицо его выражаетъ разочарованіе.

— Долженъ вамъ сказать, Иванъ Лукьяновичъ, что ваша писанина никуда не годится. Это все мы и безъ васъ знаемъ. Ваша попытка поб?га насъ очень мало интересуетъ. Насъ интересуетъ вашъ шпіонажъ.

Добротинъ бросаетъ это слово, какъ какой-то тяжелый метательный снарядъ, который долженъ сбить меня съ ногъ и выбить изъ моего, очень относительнаго, конечно, равнов?сія. Но я остаюсь равнодушнымъ. Вопросительно и молча смотрю на Добротина.

Добротинъ "пронизываетъ меня взглядомъ". Техническая часть этой процедуры ему явственно не удается. Я курю добротинскую папироску и жду...

— Основы вашей "работы" намъ достаточно полно изв?стны, и съ вашей стороны, Иванъ Лукьяновичъ, было бы даже, такъ сказать... неумно эту работу отрицать. Но ц?лый рядъ отд?льныхъ нитей намъ неясенъ. Вы должны намъ ихъ выяснить...

— Къ сожал?нію, ни насчетъ основъ, ни насчетъ нитей нич?мъ вамъ помочь не могу.

— Вы, значитъ, собираетесь отрицать вашу "работу".

— Самымъ категорическимъ образомъ. И преимущественно потому, что такой работы и въ природ? не существовало.

— Позвольте, Иванъ Лукьяновичъ. У насъ есть наши агентурныя данныя, у насъ есть копіи съ вашей переписки. У насъ есть показанія Степанова, который во всемъ сознался...

Я уже потомъ, по дорог? въ лагерь, узналъ, что со Степушкой обращались далеко не такъ великосв?тски, какъ со вс?ми нами. Тотъ же самый Добротинъ, который вотъ сейчасъ прямо лоснится отъ корректности, стучалъ кулакомъ по столу, крылъ его матомъ, тыкалъ ему въ носъ кольтомъ и грозилъ "пристр?лить, какъ дохлую собаку". Не знаю, почему именно какъ дохлую...

Степушка наворотилъ. Наворотилъ совершенно жуткой чепухи, запутавъ въ ней и людей, которыхъ онъ зналъ, и людей, которыхъ онъ не зналъ. Онъ перепугался такъ, что стремительность его "показаній" прорвала вс? преграды элементарной логики, подхватила за собой Добротина и Добротинъ въ этой чепух? утопъ.

Что онъ утопъ, мн? стало ясно посл? первыхъ же минутъ допроса. Его "агентурныя данныя" не стоили двухъ коп?екъ; сл?жка за мной, какъ оказалось, была, но ничего путнаго и высл?живать не было; переписка моя, какъ оказалось, перлюстрировалась вся, но и изъ нея Добротинъ ухитрился выкопать только факты, разбивающія его собственную или, в?рн?е, Степушкину теорію. Оставалась одна эта "теоріи" или, точн?е, остовъ "романа", который я долженъ былъ облечь плотью и кровью, закр?пить всю эту чепуху своей подписью, и тогда на рукахъ у Добротина оказалось бы настоящее д?ло, на которомъ, можетъ быть, можно было бы сд?лать карьеру и въ которомъ увязло бы около десятка р?шительно ни въ чемъ ниповинныхъ людей.

Если бы вся эта чепуха была сгруппирована хоть сколько-нибудь соотв?тственно съ челов?ческимъ мышленіемъ, выбраться изъ нея было бы нелегко. Какъ-никакъ знакомства съ иностранцами у меня были. Связь съ заграницей была. Все это само по себ? уже достаточно предосудительно съ сов?тской точки зр?нія, ибо не только заграницу, но и каждаго отд?льнаго иностранца сов?тская власть отгораживаетъ китайской ст?ной отъ зр?лища сов?тской нищеты, а сов?тскаго жителя — отъ буржуазныхъ соблазновъ.

Я до сихъ поръ не знаю, какъ именно конструировался остовъ этого романа. Мн? кажется, что Степушкинъ переполохъ вступилъ въ соціалистическое соревнованіе съ Добротинскимъ рвеніемъ, и изъ обоихъ и въ отд?льности не слишкомъ хитрыхъ источниковъ получился совс?мъ ужъ противоестественный ублюдокъ. Въ одну нел?пую кучу были свалены и Юрины товарищи по футболу, и та англійская семья, которая прі?зжала ко мн? въ Салтыковку на Week End, и н?сколько знакомыхъ журналистовъ, и мои по?здки по Россіи, и все, что хотите. Зд?сь не было никакой ни логической, ни хронологической увязки. Каждая "улика" вопіюще противор?чила другой, и ничего не стоило доказать всю полную логическую безсмыслицу всего этого "романа".

Но что было бы, если бы я ее доказалъ?

Въ данномъ вид? — это было варево, несъ?добное даже для неприхотливаго желудка ГПУ. Но если бы я указалъ Добротину на самыя зіяющія несообразности, — онъ устранилъ бы ихъ, и въ коллегію ОГПУ пошелъ бы обвинительный актъ, не лишенный хоть н?которой, самой отдаленной, доли правдоподобія. Этого правдоподобія было бы достаточно для созданія новаго "д?ла" и для ареста новыхъ "шпіоновъ".

И я очень просто говорю Добротину, что я — по его же словамъ — челов?къ разумный и что именно поэтому я не в?рю ни въ его об?щанія, ни въ его угрозы, что вся эта пинкертоновщина со шпіонами — несусв?тимый вздоръ и что вообще никакихъ показаній на эту тему я подписывать не буду. Что можно было перепугать Степанова и поймать его на какую-нибудь очень дешевую удочку, но что меня на такую удочку никакъ не поймать.

Добротинъ какъ-то сразу ос?кается, его лицо на одинъ мигъ перекашивается яростью, и изъ подъ лоснящейся поверхности хорошо откормленнаго и благодушно-корректнаго, если хотите, даже слегка европеизированнаго "сл?дователя" мелькаетъ оскалъ чекистскихъ челюстей.

— Ахъ, такъ вы — такъ...

— Да, я — такъ...

Мы н?сколько секундъ смотримъ другъ на друга въ упоръ.

— Ну, мы васъ заставимъ сознаться...

— Очень мало в?роятно...

По лицу Добротина видна, такъ сказать, борьба стилей. Онъ сбился со своего европейскаго стиля и почему-то не рискуетъ перейти къ обычному чекистскому: то-ли ему не приказано, то-ли онъ побаивается: за три нед?ли тюремной голодовки я не очень уже ослабь физически и терять мн? нечего. Разговоръ заканчивается совс?мъ ужъ глупо:

— Вотъ видите, — раздраженно говоритъ Добротинъ. — А я для васъ даже выхлопоталъ сухарей изъ вашего запаса.

— Что-же, вы думали купить сухарями мои показанія?

— Ничего я не думалъ покупать. Забирайте ваши сухари. Можете идти въ камеру.