ПРОСВѢЧИВАНІЕ

Просв?чиваніе — это одинъ изъ сов?тскихъ терминовъ, обогатившихъ великій, могучій и свободный русскій языкъ. Обозначаетъ онъ вотъ что:

Въ поискахъ валюты для соціализаціи, индустріализаціи, пятил?тки въ четыре года или, какъ говорятъ рабочіе, пятил?тки въ два счета — сов?тская власть выдумывала всякіе трюки — вплоть до продажи черезъ интуристъ живыхъ или полуживыхъ челов?чьихъ душъ. Но самымъ простымъ, самымъ привычнымъ способомъ, наибол?е соотв?тствующимъ инстинктамъ правящаго класса, былъ и остается все-таки грабежъ: раньше ограбимъ, а потомъ видно будетъ. Стали грабить. Взялись сначала за зубныхъ техниковъ, у которыхъ предполагались склады золотыхъ коронокъ, потомъ за зубныхъ врачей, потомъ за недор?занные остатки НЭПа, а потомъ за т?хъ врачей, у которыхъ предполагалась частная практика, потомъ за вс?хъ, у кого предполагались деньги, — ибо при стремительномъ паденіи сов?тскаго рубля каждый, кто зарабатывалъ деньги (есть и такія группы населенія — вотъ врод? меня), старались превратить пустопорожніе сов?тскіе дензнаки хоть во что-нибудь.

Техника этого грабежа была поставлена такъ: зубной техникъ Шепшелевичъ получаетъ в?жливенькое приглашеніе въ ГПУ. Является. Ему говорятъ — в?жливо и проникновенно: "Мы знаемъ, что у васъ есть золото и валюта. Вы в?дь сознательный гражданинъ отечества трудящихся (конечно, сознательный, — соглашается Шепшелевичъ — какъ тутъ не согласишься?). Понимаете: гигантскія ц?ли пятил?тки, строительство безклассоваго общества... Словомъ — отдавайте по хорошему".

Кое-кто отдавалъ. Т?хъ, кто не отдавалъ, приглашали во второй разъ — мен?е в?жливо и подъ конвоемъ. Сажали въ парилку и холодилку и въ другія столь же уютныя приспособленія — пока челов?къ или не отдавалъ, или не помиралъ. Пытокъ не было никакихъ. Просто были приспособлены спеціальныя камеры: то съ температурой ниже нуля, то съ температурой Сахары. Давали въ день полфунта хл?ба, селедку и стаканъ воды. Жилплощадь камеръ была расчитана такъ, чтобы только половина заключенныхъ могла сид?ть — остальные должны были стоять. Но испанскихъ сапогъ не над?вали и на дыбу не подв?шивали. Обращались, какъ въ свое время формулировали суды инквизиціи: по возможности мягко и безъ пролитія крови...

Въ Москв? видывалъ я людей, которые были приглашены по хорошему и такъ, по хорошему, отдали все, что у нихъ было: крестильные крестики, царскіе полтинники, обручальныя кольца... Видалъ людей, которые, будучи однажды приглашены, б?гали по знакомымъ, занимали по сотн?, по дв? рублей, покупали кольца (въ томъ числ? и въ государственныхъ магазинахъ) и сдавали ГПУ. Людей, которые были приглашены во второй разъ, я въ Москв? не встр?чалъ ни разу: ихъ, видимо, не оставляютъ. Своей главной тяжестью это просв?чиваніе ударило по еврейскому населенію городовъ. ГПУ не безъ н?котораго основанія предполагало, что, если ужъ еврей зарабатывалъ деньги, то онъ ихъ не пропивалъ и въ дензнакахъ не держалъ — сл?довательно, ежели его хорошенько подержать въ парилк?, то какія-то ц?нности изъ него можно будетъ выжать. Люди осв?домленные передавали мн?, что въ 1931-1933 годахъ въ Москв? ГПУ выжимало такимъ образомъ отъ тридцати до ста тысячъ долларовъ въ м?сяцъ... Въ связи съ этимъ можно бы провести н?которыя параллели съ финансовымъ хозяйствомъ среднев?ковыхъ бароновъ и можно бы было поговорить о привиллегированномъ положеніи еврейства въ Россіи, но не стоитъ...

Фомко притащилъ въ мой кабинет? старика еврея. У меня былъ свой кабинетъ. Начальникъ лагпункта поставилъ тамъ трехногій столъ и на дверяхъ приклеилъ собственноручно изготовленную надпись: "кабинетъ начальника спартакіады". И, подумавши, приписалъ снизу карандашемъ: "безъ доклада не входить". Я началъ обрастать подхалимажемъ...

Поздоровались. Мой будущій завхозъ, съ трудомъ сгибая ноги, прис?лъ на табуретку.

— Простите, пожалуйста, вы никогда въ Минск? не жили?

— Ну, такъ я же васъ помню... И вашего отца. И вы тамъ съ братьями еще на Кошарской площади въ футболъ играли. Ну, меня вы, в?роятно, не помните, моя фамилія Данцигеръ[16].

Словомъ, разговорились. Отецъ моего завхоза им?лъ въ Минск? кожевенный заводъ съ 15-ю рабочими. Націонализировали. Самъ Данцигеръ удралъ куда-то на Уралъ, работалъ въ какомъ-то кооператив?. Вынюхали "торговое происхожденіе" и выперли. Голодалъ. Пристроился къ какому-то кустарю выд?лывать кожи. Черезъ полгода и его кустаря посадили за "спекуляцію" — скупку кожъ дохлаго скота. Удралъ въ Новороссійскъ и пристроился тамъ грузчикомъ — кр?пкій былъ мужикъ... На профсоюзной чистк? (чистили и грузчиковъ) какой-то комсомольскій компатріотъ выскочилъ: "такъ я же его знаю, такъ это же Данцигеръ, у его же отца громадный заводъ былъ". Выперли и посадили за "сокрытіе классоваго происхожденія". Отсид?лъ... Когда сталъ укореняться НЭП, вкуп? съ еще какими-то лишенными вс?хъ правъ челов?ческихъ устроили кооперативную артель "самый свободный трудъ" (такъ и называлась!). На самыхъ свободныхъ условіяхъ проработали годъ: посадили вс?хъ за дачу взятки.

— Хот?лъ бы я посмотр?ть, какъ это можно не дать взятки! У насъ договоръ съ военв?домъ, мы ему сдаемъ поясные ремни. А сырье мы получаемъ отъ какой-то тамъ заготкожи. Если я не дамъ взятки заготкож?, такъ я не буду им?ть сырья, такъ я не сдамъ ремней, такъ меня посадятъ за срывъ договора. Если я куплю сырье на подпольномъ рынк?, такъ меня посадятъ за спекуляцію. Если я дамъ взятку заготкож?, такъ меня или рано, или поздно посадятъ за взятку: словомъ, вы бьетесь, какъ рыба головой объ ледъ... Ну, опять посадили. Такъ я уже, знаете, и не отпирался: ну да, и заводъ былъ, и въ Курган? сид?лъ, и въ Новороссійск? сид?лъ, и заготкож? давалъ. "Такъ вы мн? скажите, товарищъ сл?дователь, такъ что бы вы на моемъ м?ст? сд?лали?" "На вашемъ м?ст? я бы давно издохъ". "Ну, и я издохну — разв? же такъ можно жить?"

Принимая во вниманіе чистосердечное раскаяніе, посадили на два года. Отсид?лъ. Вынырнулъ въ Питер?: какой-то кузенъ оказался начальникомъ кронштадской милиціи ("вотъ эти крали, такъ, вы знаете, просто ужасъ!") Кузенъ какъ-то устроилъ ему право проживанія въ Питер?. Данцигеръ открылъ галстучное производство: собиралъ всякіе обрывки, мастерилъ галстуки и продавалъ ихъ на базар? — работалъ въ единоличномъ порядк? и никакихъ д?лъ съ государственными учрежденіями не им?лъ... "Я ужъ обжигался, обжигался, хватитъ — ни къ какимъ заготкожамъ и на порогъ не подойду"... Выписалъ семью. Оказывается, была и семья, оставалась на Урал?: дочь померла съ голоду, сынъ исчезъ въ безпризорники — прі?хали жена и тесть.

Стали работать втроемъ. Поработали года полтора. Кое-что скопили. Пришло ГПУ и сказало — пожалуйте. Пожаловали. Уговаривали долго и краснор?чиво, даже со слезой. Не помогло. Посадили. Держали по три дня въ парилк?, по три дня въ холодилк?. Время отъ времени выводили вс?хъ въ корридоръ, и какой-то чинъ произносилъ р?чи. Р?чи были изысканны и весьма разнообразны. Взывали и къ гражданскимъ доблестямъ, и къ инстинкту самосохраненія, и къ родительской любви, и къ супружеской ревности. Мужьямъ говорили: "ну, для кого вы свое золото держите? Для жены? Такъ вотъ что она д?лаетъ". Демонстрировались документы объ изм?нахъ женъ, даже и фотографіи, снятыя, такъ сказать, en flagrant de'lit.

Втянувъ голову въ плечи, какъ будто кто-то занесъ надъ ними дубину, и глядя на меня нав?къ перепуганными глазами, Данцигеръ разсказывалъ, какъ въ этихъ парилкахъ и холодилкахъ люди падали. Самъ онъ — кр?пкій мужикъ (биндюгъ, какъ говаривалъ Фомко), держался долго. Распухли ноги, раздулись вены, узлы лопнули въ язвы, кости рукъ скрючило ревматизмомъ. Потомъ — вотъ повезло, потерялъ сознаніе.

— Ну, знаете, — вздохнулъ Фомко, — чортъ съ ними съ деньгами — я бы отдалъ.

— Вы бы отдали? Пусть они мн? вс? зубы вырывали бы — не отдалъ бы. Вы думаете, что если я — еврей, такъ я за деньги больше, ч?мъ за жизнь, держусь? Такъ мн?, вы знаете, на деньги наплевать — что деньги? — заработалъ и проработалъ, — а что-бъ мои деньги на ихъ д?тяхъ язвами выросли!... За что они меня пятнадцать л?тъ, какъ собаку, травятъ? За что моя дочка померла? За что мой сынъ? — я же не знаю даже-жъ гд? онъ и живой ли онъ? Такъ что-бъ я имъ на это еще свои деньги давалъ?..

— Такъ и не отдали?

— Что значитъ не отдалъ. Ну, я не отдалъ, такъ они и жену и тестя взяли...

— А много денегъ было?

— А стыдно и говорить: дв? десятки, восемь долларовъ и обручальное кольцо — не мое, мое давно сняли — а жены...

— Ну и ну, — сказалъ Фомко...

— Значитъ, всего рублей на пятьдесятъ золотомъ, — сказалъ я.

— Пятьдесятъ рублей? Вы говорите, за пятьдесятъ рублей. А мои пятнадцать л?тъ жизни, а мои д?ти — это вамъ пятьдесятъ рублей? А мои ноги — это вамъ тоже пятьдесятъ рублей? Вы посмотрите, — старикъ засучилъ штаны, — голени были обвязаны грязными тряпками, сквозь тряпки, просачивался гной...

— Вы видите? — жилистыя руки старика поднялись вверхъ. — Если есть Богъ — все равно, еврейскій Богъ, христіанскій Богъ, — пусть разобьетъ о камни ихъ д?тей, пусть д?ти ихъ и д?ти ихъ д?тей, пусть они будутъ въ язвахъ, какъ мои ноги, пусть...

Отъ минскаго кожевника в?яло библейской жутью. Фомко пугливо отодвинулся отъ его проклинающикъ рукъ и побл?дн?лъ. Я думалъ о томъ, какъ мало помогаютъ эти проклятія — милліоны и сотни милліоновъ проклятій... Старикъ глухо рыдалъ, уткнувшись лицомъ въ столъ моего кабинета, — а Фомко стоялъ бл?дный, растерянный и придавленный...