ВОДНАЯ СТАНЦІЯ

На берегу Он?жскаго озера была расположена водная станція Динамо. И въ Москв?, и въ Петербург?, и въ Медгор? водныя станціи Динамо были приб?жищемъ самой высокой, преимущественно чекистской, аристократіи. Зд?сь былъ буфетъ по ц?намъ кооператива ГПУ, т.е. по ц?намъ, устанавливаемымъ въ томъ допущеніи, что сов?тскій рубль равенъ приблизительно золотому — иначе говоря, по ц?намъ почти даровымъ. Зд?сь были лодки, была водка, было пиво. Ни вольной публики, ни т?мъ бол?е заключенныхъ сюда не подпускали и на выстр?лъ. Даже м?стная партійная, но не лагерная, аристократія заходила сюда робко, жалась по уголкамъ и подобострастно взирала на монументально откормленныя фигуры чекистовъ. По роду моей д?ятельности — эта водная станція была подчинена мн?.

Приходитъ на эту станцію секретарь партійнаго комитета вольнаго медгорскаго района, такъ сказать, м?стный предводитель дворянства. Приходитъ сюда, чтобы хоть бочкомъ прикоснуться къ великимъ міра сего, и долго думаетъ: сл?дуетъ ли ему рискнуть на рюмку водки или благоразумн?е будетъ ограничиться кружкой пива. Вс? эти Радецкіе, Якименки, Корзуны и прочіе — "центральные", т.е. командированные сюда Москвой — работники, сытые и ув?ренные — такъ сказать, чекистскіе бароны и князья. Онъ — провинціальный, захолустный секретаришка, которому зд?сь, въ район? лагеря, и д?лать-то что — неизв?стно. Хотя у него — орденъ краснаго знамени: в?роятно, какія-то заслуги въ прошломъ и въ достаточной степени каторжная жизнь — въ настоящемъ, но онъ придавленъ массивами, столично-чекистской ув?ренностью и аристократически-пренебрежительными манерами какого-нибудь Якименки, который, проплывая мимо, посмотритъ на него приблизительно, какъ на пустое м?сто.

А я, такъ сказать, отрепье соціалистической общественности, хожу по станціи въ однихъ трусахъ, и Якименко дружественно пожимаетъ мн? руку, плюхается рядомъ со мной на песокъ, и мы ведемъ съ нимъ разные разговоры: я обучаю Якименку плаванью, снабжаю его туристскими сов?тами, со мной вообще есть о чемъ говорить, и у меня — блатъ у Успенскаго. Предводитель дворянства чувствуетъ, что его какъ-то, неизв?стно какъ, обставили вс?: и я — контръ-революціонеръ, и Якименко — "революціонеръ", и еще многіе люди. А зар?жутъ его какіе-нибудь "кулаки" гд?-нибудь на пере?зд? изъ глухой карельской деревни въ другую — и его насл?дникъ по партійному посту выкинетъ его семью изъ квартиры въ двадцать четыре часа.

Въ одинъ изъ такихъ жаркихъ іюньскихъ дней лежу я на деревянной пристани динамовской станціи, гр?юсь на солнышк? и читаю Лонгфелло — въ англійскомъ изданіи. Исторія же съ этой книгой достаточно поучительна и нел?па, чтобы не разсказать о ней.

Управленіе ББК им?ло прекрасную библіотеку — исключительно для администраціи и для заключенныхъ перваго лагпункта. Библіотека была значительно лучше крупн?йшихъ профсоюзныхъ библіотекъ Москвы: во-первыхъ, книгъ тамъ не растаскивали, во-вторыхъ, книгъ отсюда не изымали, и тамъ были изданія, которыя по Москв? ходятъ только подпольно — врод? Сельвинскаго — и, наконецъ, библіотека очень хорошо снабжалась иностранной технической литературой и журналами, изъ которыхъ кое-что можно было почерпнуть изъ заграничной жизни вообще. Я попросилъ мн? выписать изъ Лондона Лонгфелло...

Для того, чтобы московскій профессоръ могъ выписать изъ заграницы необходимый ему научный трудъ, ему нужно пройти черезъ пятьдесятъ пять мытарствъ и съ очень невеликими шансами на усп?хъ: н?тъ валюты. Зд?сь же — ГПУ. Деньги — ГПУ-скія. Распорядитель этимъ деньгамъ — Успенскій. У меня съ Успенскимъ — блатъ.

Итакъ, лежу и читаю Лонгфелло. Юра околачивается гд?-то въ вод?, въ полуверст? отъ берега. Слышу голосъ Успенскаго:

— Просв?щаетесь?

Переворачиваюсь на бокъ. Стоитъ Успенскій, од?тый, какъ всегда, по лагерному: грязноватые красноармейскіе штаны, разстегнутый воротъ рубахи: "Ну, и жара"...

— А вы разд?вайтесь.

Успенскій с?лъ, стянулъ съ себя сапоги и все прочее. Два его т?лохранителя шатались по берегу и д?лали видъ, что они тутъ не при чемъ. Успенскій похлопалъ себя по впалому животу и сказалъ:

— Худ?ю, чортъ его дери...

Я посов?товалъ ему мертвый часъ посл? об?да.

— Какой тутъ къ чорту мертвый часъ — передохнуть и то некогда!.. А вы и англійскій знаете?

— Знаю.

— Вотъ буржуй.

— Не безъ того...

— Ну, и жара...

Юра пересталъ околачиваться и плылъ къ берегу классическимъ кроулемъ — онъ этимъ кроулемъ покрывалъ стометровку приблизительно въ рекордное для Россіи время. Успенскій приподнялся:

— Ну, и плыветъ же, сукинъ сынъ... Кто это?

— А это мой сынъ.

— Ага. А вашего брата я въ Соловкахъ зналъ — ну и медв?дь...

Юра съ полнаго хода схватился за край мостика и съ этакой спортивной элегантностью вскочилъ наверхъ. Съ копны его волосъ текла вода, и вообще безъ очковъ онъ вид?лъ не очень много.

— Плаваете вы, такъ сказать, большевицкими темпами, — сказалъ Успенскій.

Юра покосился на неизв?стное ему голое т?ло.

— Да, такъ сказать, спеціализація...

— Это приблизительно скорость всесоюзнаго рекорда, — пояснилъ я.

— Всерьезъ?

— Сами видали.

— А вы въ спартакіад? участвуете? — спросилъ Успенскій Юру.

— Коронный номеръ, — н?сколько невпопадъ отв?тилъ я.

— Короннымъ номеромъ будетъ профессоръ X., — сказалъ Юра.

Успенскій недовольно покосился на меня — какъ это я не ум?ю держать языка за зубами.

— Юра абсолютно въ курс? д?ла. Мой ближайшій помъ. А въ Москв? онъ работалъ въ кино помощникомъ режиссера Ромма. Будетъ организовывать кинооформленіе спартакіады.

— Такъ васъ зовутъ Юрой? Ну что-жъ, давайте познакомимся. Моя фамилія Успенскій.

— Очень пріятно, — осклабился Юра. — Я знаю, вы начальникъ лагеря, я о васъ много слышалъ.

— Что вы говорите? — иронически удивился Успенскій.

Юра выжалъ свои волосы, над?лъ очки и ус?лся рядомъ въ поз?, указывавшей на полную непринужденность.

— Вы, в?роятно, знаете, что я учусь въ техникум??

— Н-да... знаю, — столь же иронически сказалъ Успенскій.

— Техникумъ, конечно, халтурный. Тамъ, вы знаете, одни урки сидятъ. Очень романтическій народъ. Въ общемъ тамъ по вашему адресу написаны ц?лыя баллады. То-есть не записаны, а такъ, сочинены. Записываю ихъ я.

— Вы говорите, ц?лыя баллады?

— И баллады, и поэмы, и частушки — все, что хотите.

— Очень интересно, — сказалъ Успенскій. — Такъ они у васъ записаны? Можете вы ихъ мн? прочесть?

— Могу. Только они у меня въ барак?.

— И на какого чорта вы живете въ барак?? — повернулся ко мн? Успенскій, — я же предлагалъ вамъ перебраться въ общежитіе Вохра.

Общежитіе Вохра меня ни въ какой степени не устраивало.

— Я думаю на Вичку перебраться.

— А вы наизусть ничего изъ этихъ балладъ не помните?

Юра кое-что продекламировалъ: частушки — почти непереводимыя на обычный русскій языкъ и непечатныя абсолютно.

— Да, способные тамъ люди есть, — сказалъ Успенскій. — А поразстр?ливать придется почти вс?хъ, ничего не под?лаешь.

Отъ разговора о разстр?лахъ я предпочелъ уклониться.

— Вы говорили, что знали моего брата въ Соловкахъ. Вы и тамъ служили?

— Да, прим?рно такъ же, какъ служите теперь вы.

— Были заключеннымъ? — изумился я.

— Да, на десять л?тъ. И какъ видите — ничего. Можете мн? пов?рить, л?тъ черезъ пять и вы карьеру сд?лаете.

Я собрался было отв?тить, какъ въ свое время отв?тилъ Якименк?: меня-де и московская карьера не интересовала, а о лагерной и говорить ничего. Но сообразилъ, что это было бы неум?стно.

— Эй, Грищукъ, — вдругъ заоралъ Успенскій.

Одинъ изъ т?лохранителей вб?жалъ на мостикъ.

— Окрошку со льдомъ, порцій пять. Коньяку со льдомъ — литръ. Три стопки. Живо.

— Я не пью, — сказалъ Юра.

— Ну, и не надо. Вы еще маленькій, вамъ еще сладенькаго. Шоколаду хотите?

— Хочу.

И вотъ сидимъ мы съ Успенскимъ, вс? трое въ голомъ вид?, среди б?лаго дня и всякой партійно-чекистской публики и пьемъ коньякъ. Все это было неприличнымъ даже и по чекистскимъ масштабамъ, но Успенскому, при его власти, на всякія приличія было плевать. Успенскій доказываетъ мн?, что для умнаго челов?ка нигд? н?тъ такого карьернаго простора, какъ въ лагер?. Зд?сь все очень просто: нужно быть толковымъ челов?комъ и не останавливаться р?шительно ни передъ ч?мъ. Эта тема начинаетъ вызывать у меня легкіе позывы къ тошнот?.

— Да, а насчетъ вашего брата. Гд? онъ сейчасъ?

— По сос?дству. Въ Свирьлаг?.

— Статьи, срокъ?

— Т? же, что и у меня.

— Обязательно заберу его сюда. Какого ему тамъ чорта. Это я черезъ ГУЛАГ устрою въ два счета... А окрошка хороша.

Т?лохранители сидятъ подъ палящимъ солнцемъ на песк?, шагахъ въ пятнадцати отъ насъ. Ближе не подс?лъ никто. М?стный предводитель дворянства, въ пиджак? и при галстух?, ц?дитъ пиво, обливается потомъ. Розетка его "Краснаго Знамени" багров?етъ, какъ сгустокъ крови, пролитой имъ — и собственной, и чужой, и предводитель дворянства чувствуетъ, что кровь эта была пролита зря...