УРКИ ВЪ ЛАГЕРѢ

Пока мы вс? судорожно мотались по нашимъ д?ламъ — лагпунктъ продолжалъ жить своей суматошной каторжной жизнью. Прибылъ еще одинъ эшелонъ — еще тысячи дв? заключенныхъ, для которыхъ одежды уже не было, да и пом?щенія тоже. Людей перебрасывали изъ барака въ баракъ, пытаясь "уплотнить" эти гробообразные ящики и безъ того набитые до отказу. Плотничьи бригады насп?хъ строили новые бараки. По раскисшимъ отъ оттепели "улицамъ" подвозились сырыя промокшія бревна. Дохлыя лагерныя клячи застревали на ухабахъ. Сверху моросила какая-то дрянь — пом?сь сн?га и дождя. Увязая по кол?ни въ разбухшемъ сн?гу, проходили колонны "новичковъ" — та же с?рая рабоче-крестьянская скотинка, какая была и въ нашемъ эшелон?. Имъ будетъ на много хуже, ибо они останутся въ томъ, въ чемъ прі?хали сюда. Казенное обмундированіе уже исчерпано, а ждутъ еще три-четыре эшелона...

Среди этихъ людей, растерянныхъ, дезоріентированныхъ, оглушенныхъ перспективами долгихъ л?тъ каторжной жизни, урки то вились незам?тными зм?йками, то собирались въ волчьи стаи. Шныряли по баракамъ, норовя стянуть все, что плохо лежитъ, организовывали и, такъ сказать, массовыя вооруженныя нападенія.

Вечеромъ напали на трехъ дежурныхъ, получившихъ хл?бъ для ц?лой бригады. Одного убили, другого ранили, хл?бъ исчезъ. Конечно, дополнительной порціи бригада не получила и осталась на сутки голодной. Въ нашъ баракъ — къ счастью, когда въ немъ не было ни насъ, ни нашихъ вещей — ворвалась вооруженная финками банда челов?къ въ пятнадцать. Д?ло было утромъ, народу въ барак? было мало. Баракъ былъ обобранъ почти до нитки.

Администрація сохраняла какой-то странный нейтралитетъ. И за урокъ взялись сами лагерники.

Выйдя утромъ изъ барака, я былъ пораженъ очень неуютнымъ зр?лищемъ. Привязанный къ сосн?, стоялъ или, точн?е, вис?лъ какой-то челов?къ. Его волосы были покрыты запекшейся кровью. Одинъ глазъ вис?лъ на какой-то кровавой ниточк?. Единственнымъ признакомъ жизни, а можетъ быть, только признакомъ агоніи, было судорожное подергиваніе л?вой ступни. Въ сторон?, шагахъ въ двадцати, на куч? сн?га лежалъ другой челов?къ. Съ этимъ было все кончено. Сквозь кровавое м?сиво сн?га, крови, волосъ и обломковъ черепа были видны размозженные мозги.

Кучка крестьянъ и рабочихъ не безъ н?котораго удовлетворенія созерцала это зр?лище.

— Ну вотъ, теперь по крайности съ воровствомъ будетъ спокойн?е, — сказалъ кто-то изъ нихъ.

Это былъ мужицкій самосудъ, жестокій и б?шенный, появившійся въ отв?тъ на терроръ урокъ и на нейтралитетъ администраціи. Впрочемъ, и по отношенію къ самосуду администрація соблюдала тотъ же нейтралитетъ. Мн? казалось, что вотъ въ этомъ нейтралитет? было что-то суев?рное. Какъ будто въ этихъ изуродованныхъ т?лахъ лагерныхъ воровъ всякая публика изъ третьей части вид?ла что-то и изъ своей собственной судьбы. Эти вспышки — я не хочу сказать народнаго гн?ва — для гн?ва он? достаточно безсмысленны, — а скор?е народной ярости, жестокой и неорганизованной, проб?гаютъ этакими симпатическими огоньками по всей стран?. Сколько всякаго колхознаго актива, сельской милиціи, деревенскихъ чекистовъ платятъ изломанными костями и проломленными черепами за великое соціалистическое ограбленіе мужика. В?дь тамъ — "во глубин? Россіи" — тишины н?тъ никакой. Тамъ идетъ почти ни на минуту непрекращающаяся зв?риная р?зня за хл?бъ и за жизнь. И жизнь — въ крови, и хл?бъ — въ крови... И мн? кажется, что когда публика изъ третьей части глядитъ на вотъ этакаго изорваннаго въ клочки урку — передъ нею встаютъ перспективы, о которыхъ ей лучше и не думать...

Въ эти дни лагерной контръ-атаки на урокъ я какъ-то встр?тилъ моего бывшаго спутника по теплушк? — Михайлова. Видъ у него былъ отнюдь не поб?доносный. Физіономія его носила сл?ды недавняго и весьма вдумчиваго избіенія. Онъ подошелъ ко мн?, пытаясь прив?тливо улыбнуться своими разбитыми губами и распухшей до синевы физіономіей.

— А я къ вамъ по старой памяти, товарищъ Солоневичъ, махорочкой угостите.

— Вамъ не жалко, за науку.

— За какую науку?

— А вотъ все, что вы мн? въ вагон? разсказывали.

— Пригодилось?

— Пригодилось.

— Да мы тутъ всякую запятую знаемъ.

— Однако, запятыхъ-то оказалось для васъ больше, ч?мъ вы думали.

— Ну, это д?ло плевое. Ну, что? Ну, вотъ меня избили. Нашихъ челов?къ пять на тотъ св?тъ отправили. Ну, а дальше что? Побуйствуютъ, — но наша все равно возьметъ: организація.

И старый паханъ ухмыльнулся съ прежней самоув?ренностью.

— А т?, кто билъ — т? ужъ живыми отсюда не уйдутъ... Н?тъ-съ. Это ужъ извините. Потому все это — стадо барановъ, а мы — организація.

Я посмотр?лъ на урку не безъ н?котораго уваженія. Въ немъ было н?что сталинское.