ПРОФЕССОРЪ БУТЬКО

Несмотря на вьюгу, ночь и коньякъ, я ни разу не запутался среди плетней и сугробовъ. Потомъ изъ-за пригорка показались осв?щенныя окна УРЧ. Наша импровизированная электростанція работала всю ночь, и въ посл?дніе ночи работала, въ сущности, на насъ двоихъ: Юру и меня. Крестьянскія избы тока не получали, а лагерный штабъ спалъ. Мелькнула мысль о томъ, что надо бы зайти на станцію и сказать, чтобы люди пошли спать. Но раньше нужно посмотр?ть, что съ Юрой.

Дверь въ УРЧ была заперта. Я постучалъ. Дверь открылъ профессоръ Бутько, тотъ самый профессоръ "рефлексологіи", о которомъ я уже говорилъ. Нед?ли дв? тому назадъ онъ добился н?котораго повышенія — былъ назначенъ уборщикомъ. Это была "профессія физическаго труда" и, въ числ? прочихъ преимуществъ, давала ему лишнихъ сто граммъ хл?ба въ день.

Въ первой комнат? УРЧ св?та не было, но ярко пылала печка. Профессоръ стоялъ передо мной въ одномъ рваномъ пиджак? и съ кочергой въ рук?. Видно было, что онъ только что сид?лъ у печки и думалъ какія-то невеселыя думы. Его свисающія внизъ хохлацкіе усы придавали ему видъ какой-то унылой безнадежности.

— Пришли потрудиться? — спросилъ онъ съ н?которой ироніей.

— Н?тъ, хочу посмотр?ть, что тамъ съ сыномъ.

— Спитъ. Только дюже голову себ? гд?-то расквасилъ.

Я съ безпокойствомъ прошелъ въ сос?днюю комнату. Юра спалъ. Изголовье лежанки было вымазано кровью: очевидно моя папиросная бумага отклеилась. Голова Юры была обвязана ч?мъ-то врод? полотенца, а на ногахъ лежалъ бушлатъ: ясно — бушлатъ профессора Бутько. А профессоръ Бутько, вм?сто того, чтобы лечь спать, сидитъ и топитъ печку, потому что безъ бушлата спать холодно, а никакого другого суррогата од?яла у Бутько н?тъ. Мн? стало стыдно.

До очень недавняго времени профессоръ Бутько былъ, по его словамъ, преподавателемъ провинціальной средней школы (девятил?тки). Въ эпоху украинизаціи и "выдвиженія новыхъ научныхъ кадровъ" его произвели въ профессора, что на Сов?тской Руси д?лается очень легко, беззаботно и никого ни къ чему не обязываетъ. Въ Каменецъ-Подольскомъ педагогическомъ институт? онъ преподавалъ ту, не очень ярко очерченную дисциплину, которая называется рефлексологіей. Въ нее, по м?р? надобности, впихиваютъ и педагогику, и профессіональный отборъ, и остатки разгромленной и перекочевавшей въ подполье психологіи, и многое другое. И профессуру, и украинизацію Бутько принялъ какъ-то слишкомъ всерьезъ, не разгляд?въ за всей этой волынкой самой прозаической и довольно банальной сов?тской халтуры.

Когда политическая надобность въ украинизаціи миновала и лозунгъ о "культурахъ національныхъ — по форм? и пролетарскихъ — по существу" былъ выброшенъ въ очередную помойную яму — профессоръ Бутько, вкуп? съ очень многими коллегами своими, по?халъ въ концлагерь — на пять л?тъ и съ очень скверной статьей о шпіонаж? (58, пунктъ 6). Семью его выслали куда-то въ Сибирь, не въ концлагерь, а просто такъ: д?лай, что хочешь. Туда же посл? отбытія срока предстояло по?хать и самому Бутько, видимо, на в?чныя времена: живи, дескать, и плодись, а на Украину и носа не показывай. Перспектива никогда больше не увидать своей родины угнетала Бутько больше, ч?мъ пять л?тъ концлагеря.

Профессоръ Бутько, какъ и очень многое изъ самостійныхъ малыхъ сихъ, былъ твердо уб?жденъ въ томъ, что Украину разорили, а его выслали въ концлагерь не большевики, а "кацапы". На эту тему мы съ нимъ какъ-то спорили, и я сказалъ ему, что я прежде всего никакъ не кацапъ, а стопроцентный б?лоруссъ, что я очень радъ, что меня учили русскому языку, а не б?лорусской мов?, что Пушкина не зам?няли Янкой Купалой и просторовъ Имперіи — у?зднымъ патріотизмомъ "съ сеймомъ у Вильни, або у Минску", и что, въ результат? всего этого, я не выросъ такимъ олухомъ Царя Небеснаго, какъ хотя бы тотъ же профессоръ Бутько.

Не люблю я, гр?шный челов?къ, вс?хъ этихъ культуръ м?стечковаго масштаба, вс?хъ этихъ попытокъ разодрать общерусскую культуру — какая она ни на есть — въ клочки всякихъ кисло-капустянскихъ сепаратизмовъ. Но фраза объ олух? Царя Небеснаго была сказана и глупо, и грубо. Глупо — потому что проф. Бутько, какъ онъ ни старался этого скрыть, былъ воспитанъ на томъ же Пушкин?, грубо потому, что олухомъ Царя Небеснаго Бутько, конечно, не былъ — онъ былъ просто провинціальнымъ романтикомъ. Но въ каторжной обстановк? УРЧ и прочаго не всегда хватало силъ удержать свои нервы въ узд?. Бутько обид?лся — и онъ былъ правъ. Я не извинился — и я былъ неправъ. Дальше — пошло еще хуже. А вотъ — сидитъ челов?къ и не спитъ — потому, что прикрылъ своимъ бушлатомъ кацапскаго юношу.

— Зач?мъ же вы это, товарищъ Бутько? Возьмите свой бушлатъ. Я сб?гаю въ палатку и принесу од?яло...

— Да не стоитъ. Уже развидняться скоро будетъ. Вотъ сижу у печки и гр?юсь... Хотите въ компанію?

Спать мн? не хот?лось. И отъ необычнаго возбужденія, вызваннаго коньякомъ и разговоромъ съ Чекалинымъ, и отъ дикой нервной взвинченности, и отъ предчувствія жестокой нервной реакціи посл? этихъ нед?ль безм?рнаго нервнаго напряженія.

Мы ус?лись у печки. Бутько съ недоум?ніемъ повелъ носомъ. Я пол?зъ въ карманъ за махоркой. Махорки не оказалось: вотъ досада — в?роятно, забылъ у Чекалина. А можетъ быть, затесалась подъ свертокъ съ икрой. Вытащилъ свертокъ. Газетная бумага разл?злась, и сквозь ея дыры видн?лись комки икры. Подъ икрой оказался еще одинъ неожиданный подарокъ Чекалина — три коробки папиросъ "Тройка", которыя продаются только въ самыхъ привиллегированныхъ "распред?лителяхъ" и по ц?н? двадцать штукъ — семь съ полтиной. Я протянулъ Бутько папиросы. Въ его глазахъ стояло подозрительное недоум?ніе. Онъ взялъ папиросу и нер?шительно спросилъ:

— И гд?-жъ это вы, И. Л., такъ наклюкались?

— А что, зам?тно?

— Что-бъ очень — такъ н?тъ. А духъ идетъ. Духъ, нужно сказать, добрый, врод? какъ коньякъ?

— Коньякъ.

Бутько вздохнулъ.

— А все потому, что вы — великодержавный шовинистъ. Свой своему — поневол? братъ. Вс? вы москали — имперіалисты: и большевики, и меньшевики, и монархисты, и кто его знаетъ, кто еще. Это у васъ въ крови.

— Я в?дь вамъ говорилъ, что великорусской крови у меня ни капли н?тъ...

— Значитъ — заразились. Имперіализмъ — онъ прилипчивый.

— Л?тописецъ писалъ о славянахъ, что они любятъ "жить розно". Вотъ это, пожалуй, — въ крови. Можете вы себ? представить н?мца, воюющаго изъ-за какой-нибудь баварской самостійности? А в?дь языкъ баварскаго и прусскаго крестьянина отличаются больше, ч?мъ языкъ великорусскаго и украинскаго.

— Что хорошаго въ томъ, что Пруссія задавила всю Германію?

— Для насъ — ничего. Есть рискъ, что, скажемъ, Украину слопаютъ такъ же, какъ въ свое время слопали полабскихъ и другихъ прочихъ славянъ.

— Разъ ужъ такое д?ло — пусть лучше н?мцы лопаютъ. Мы при нихъ, по крайней м?р?, не будемъ голодать, да по лагерямъ сид?ть. Для насъ ваши кацапы — хуже татарскаго нашествія. И при Баты? такъ не было.

— Разв? при царскомъ режим? кто-нибудь на Украин? голодалъ?

— Голодать — не голодалъ, а давили нашъ народъ, душили нашу культуру. Это у васъ въ крови, — съ хохлацкимъ упрямствомъ повторялъ Бутько. — Не васъ лично, вы ренегатъ, отщепенецъ отъ своего народа.

Я вспомнилъ о бушлат? и сдержался...

— Будетъ, Тарасъ Яковлевичъ, говорить такъ: вотъ у меня въ Б?лоруссіи живутъ мои родичи — крестьяне. Если я считаю, что вотъ лично мн? русская культура — общерусская культура, включая сюда и Гоголя, — открыла дорогу въ широкій міръ — почему я не им?ю права желать той же дороги и для моихъ родичей... Я часто и подолгу живалъ въ б?лорусской деревн?, и мн? никогда и въ голову не приходило, что мои родичи — не русскіе. И имъ — тоже. Я провелъ л?тъ шесть на Украин? — и сколько разъ мн? случалось переводить украинскимъ крестьянамъ газеты и правительственныя распоряженія съ украинскаго языка на русскій — на русскомъ имъ было понятн?е.

— Ну, ужъ это вы, И. Л., заливаете.

— Не заливаю. Самъ Скрыпникъ принужденъ былъ чистить оффиціальный украинскій языкъ отъ галлицизмомъ, которые на Украин? никому, кром? спеціалистовъ, непонятны. В?дь это не языкъ Шевченки.

— Конечно, разв? подъ московской властью могъ развиваться украинскій языкъ?

— Могъ ли или не могъ — это д?ло шестнадцатое... А сейчасъ и б?лорусская, и украинская самостійность им?ютъ въ сущности одинъ, правда невысказываемый, можетъ быть, даже и неосознанный доводъ: сколько министерскихъ постовъ будетъ организовано для людей, которые, по своему масштабу, на общерусскій министерскій постъ никакъ претендовать не могутъ... А мужику — б?лорусскому и украинскому — эти лишніе министерскіе, посольскіе и генеральскіе посты ни на какого чорта не нужны. Онъ за вами не пойдетъ. Опытъ былъ. Кто пошелъ во имя самостійности за Петлюрой? Никто не пошелъ. Такъ и остались: "въ вагон? — директорія, а подъ вагономъ — территорія".

— Сейчасъ пойдутъ вс?.

— Пойдутъ. Но не противъ кацаповъ, а противъ большевиковъ.

— Пойдутъ противъ Москвы.

— Противъ Москвы сейчасъ пойдутъ. Противъ русскаго языка — не пойдутъ. Вотъ и сейчасъ украинскій мужикъ учиться по-украински не хочетъ, говоритъ, что большевики нарочно не учатъ его "паньской мов?", чтобы онъ мужикомъ и остался.

— Народъ еще не сознателенъ.

— До чего это вс? вы сознательные — и большевики, и украинцы, и меньшевики, и эсэры. Вс? вы великол?пно сознаете, что нужно мужику — вотъ только онъ самъ ничего не сознаетъ. Вотъ еще — тоже сознательный дядя... (Я хот?лъ было сказать о Чекалин?, но во время спохватился)... Что ужъ "сознательн?е" коммунистовъ. Они, правда, опустошатъ страну, но в?дь это д?лается не какъ-нибудь, а на баз? самой современной, самой научной соціологической теоріи...

— А вы не кирпичитесь.

— Какъ это не кирпичиться... Сидимъ мы съ вами, слава теб? Господи, въ концлагер? — такъ намъ-то есть изъ-за чего кирпичиться... И если ужъ зд?сь мы не поумн?емъ, не разучимся "жить розно", такъ насъ всякая сволочь будетъ по концлагерямъ таскать... Любители найдутся...

— Если вы доберетесь до власти — вы тоже будете въ числ? этихъ любителей.

— Я — не буду. Говорите на какомъ хотите язык? и не м?шайте никому говорить на какомъ онъ хочетъ. Вотъ и все.

— Это не подходитъ... Въ Москв? говорите — на какомъ хотите. А на Украин? — только по-украински.

— Значитъ, — нужно заставить?

— Да, на первое время нужно заставить.

— Большевики тоже — "на первое время заставляютъ".

— Мы боремся за свое, за свою хату. Въ вашей хат? д?лайте, что вамъ угодно, а въ нашу — не л?зьте...

— А въ чьей хат? жилъ Гоголь?

— Гоголь — тоже ренегатъ, — угрюмо сказалъ Бутько.

Дискуссія была и ненужной, и безнадежной... Бутько — тоже одинъ изъ "мучениковъ идеи", изъ т?хъ, кто во имя идеи подставляютъ свою голову, а о чужихъ — уже и говорить не стоитъ. Но Бутько еще не дошелъ до чекалинскаго прозр?нія. Ему еще не случалось быть поб?дителемъ, и для него грядущая самостійность — такой же рай земной, какимъ въ свое время была для Чекалина "поб?да трудящихся классовъ".

— Разв? при какомъ угодно стро? самостоятельной Украины возможно было бы то, что тамъ д?лается сейчасъ? — сурово спросилъ Бутько. — Украина для вс?хъ васъ это только хинтерляндъ для вашей имперіи, б?лой или красной — это все равно. Конечно, того, что у насъ д?лаетъ красный имперіализмъ, царскому и въ голову не приходило... Н?тъ, съ Москвой своей судьбы мы связывать не хотимъ. Слишкомъ дорого стоитъ... Н?тъ, Россіи — съ насъ хватитъ. Мы получили отъ нея кр?постное право, на нашемъ хл?б? строилась царская имперія, а теперь строится сталинская. Хватитъ. Буде. У насъ, на Украин?, теперь уже и п?сенъ не сп?ваютъ... Такъ. А нашъ народъ — кто въ Сибири, кто тутъ, въ лагер?, кто на томъ св?т?...

Въ голос? Бутько была великая любовь къ своей родин? и великая боль за ея нын?шнія судьбы. Мн? было жаль Бутько — но ч?мъ его ут?шить?..

— И въ лагеряхъ, и на томъ св?т? — не одни украинцы. Тамъ и ярославцы, и сибиряки, и б?лоруссы...

Но Бутько какъ будто и не слыхалъ моихъ словъ...

— А у насъ сейчасъ степи цв?тутъ... — сказалъ онъ, глядя на догорающій огонь печки...

Да, в?дь, начало марта. Я вспомнилъ о степяхъ — он? д?йствительно сейчасъ начинаютъ цв?сти. А зд?сь мечется вьюга... Нужно все-таки пойти хоть на часъ уснуть...

— Да, такое д?ло, И. Л., — сказалъ Бутько. — Наши споры — недолгіе споры. Все равно — вс? въ одинъ гробъ ляжемъ — и хохолъ, и москаль, и жидъ... И даже не въ гробъ, а такъ, просто въ общую яму.