ИСТОРІЯ АВДѢЕВА

Вечеромъ Авд?евъ, уже прошедшій баню и вошебойку, сид?лъ у печки въ нашей изб? и разсказывалъ свою стандартно-жуткую исторію...

Былъ преподавателемъ математики въ Минск?. Брата арестовали и разстр?ляли "за шпіонажъ" — въ приграничныхъ м?стахъ это д?лается совс?мъ легко и просто. Его съ дочерью сослали въ концентраціонный лагерь въ Кемь, жену — въ Вишерскій концлагерь. Жена умерла въ Вишер? неизв?стно отчего. Дочь умерла въ Кеми отъ знаменитой кемской дезинтеріи...

Авд?евъ съ трудомъ подбиралъ слова, точно онъ отвыкъ отъ челов?ческой р?чи:

— ... А она была, видите ли, музыкантшей... Можно сказать, даже композиторшей... Въ Кеми — прачкой работала. Знаете, въ лагерной прачешной. Пятьдесятъ восемь — шесть, никуда не устроиться... Маленькая прачешная. Она — и еще тринадцать женщинъ... Вс? — ну, какъ это — ну, проститутки. Такія, знаете ли, он?, собственно, и въ лагер? больше этимъ самымъ и занимались... Ну, конечно, какъ тамъ было Оленьк? — в?дь восемнадцать л?тъ ей было — ну... вы сами можете себ? представить... Да...

Неровное пламя печки осв?щало лицо старика, покрытое багровыми пятнами отмороженныхъ м?стъ, одного уха не было вовсе... Изсохшія губы шевелились медленно, съ трудомъ...

— ... Такъ что, можетъ быть, Господь Богъ во время взялъ Оленьку къ себ?, чтобы сама на себя рукъ не наложила... Однако... вотъ, говорите, проститутки, а вотъ добрая душа нашлась же...

...Я работалъ счетоводомъ — на командировк? одной, верстахъ въ двадцати отъ Кеми. Это — тоже не легче прачешной или просто каторги... Только я былъ прикованъ не къ тачк?, а къ столу. На немъ спалъ, на немъ ?лъ, за нимъ сид?лъ по пятнадцать-двадцать часовъ въ сутки... В?рите ли, по ц?лымъ нед?лямъ вставалъ изъ-за стола только въ уборную. Такая была работа... Ну, и начальникъ — зв?рь. Зв?рь, а не челов?къ... Такъ вотъ, значитъ, была все-таки добрая душа, одна — ну, изъ этихъ самыхъ проститутокъ... И вотъ звонить намъ по телефону, въ командировку нашу, значитъ. Вы, говоритъ, Авд?евъ. Да, говорю, я, а у самого — предчувствіе, что ли: ноги сразу такъ, знаете, ослаб?ли, стоять не могу... Да, говорю, я Авд?евъ. Это, спрашиваетъ, ваша дочка у насъ на кемской прачешной работаетъ... Да, говорю, моя дочка... Такъ вотъ, говоритъ, ваша дочка отъ дезинтеріи при смерти, васъ хочетъ вид?ть. Если къ вечеру, говоритъ, притопаете, то, можетъ, еще застанете, а можетъ, и н?тъ...

А меня ноги уже совс?мъ не держать... Пошарилъ рукой табуретку, да такъ и свалился, да еще телефонъ оборвалъ.

Ну, полили меня водой. Очнулся, прошу начальника: отпустите, ради Бога, на одну ночь — дочь умираетъ. Какое!.. Зв?рь, а не челов?къ... Зд?сь, говоритъ, тысячи умираютъ, зд?сь вамъ не курортъ, зд?сь вамъ не институтъ благородныхъ д?вицъ... Мы, говоритъ изъ-за всякой б... — да, такъ и сказалъ, ей Богу, такъ и сказалъ... не можемъ, говоритъ, нашу отчетность срывать...

Вышелъ я на улицу, совс?мъ какъ пом?шанный. Ноги, знаете, какъ безъ костей. Ну, думаю, будь что будетъ. Ночь, сн?гъ таетъ... Темно... Пошелъ я въ Кемь... Шелъ, шелъ, запутался, подъ утро пришелъ.

Н?тъ уже Оленьки. Утромъ меня тутъ же у покойницкой арестовали за поб?гъ и — на л?соразработки... Даже на Оленьку не дали посмотр?ть...

Старикъ уткнулся лицомъ въ кол?ни, и плечи его затряслись отъ глухихъ рыданій... Я подалъ ему стаканъ капустнаго разсола. Онъ выпилъ, в?роятно, не разбирая, что именно онъ пьетъ, разливая разсолъ на грудь и на кол?ни. Зубы трещеткой стучали по краю стакана...

Борисъ положилъ ему на плечо свою дружественную и успокаивающую лапу.

— Ну, успокойтесь, голубчикъ, успокойтесь... В?дь вс? мы въ такомъ положеніи. Вся Россія — въ такомъ положеніи. На міру, какъ говорится, и смерть красна...

— Н?тъ, не вс?, Борисъ Лукьяновичъ, н?тъ, не вс?... — голосъ Авд?ева дрожалъ, но въ немъ чувствовались какія-то твердый нотки — нотки уб?жденія и, пожалуй, чего-то близкаго къ враждебности. — Н?тъ, не вс?. Вотъ вы трое, Борисъ Лукьяновичъ, не пропадете... Одно д?ло въ лагер? мужчин?, и совс?мъ другое — женщин?. Я вотъ вижу, что у васъ есть кулаки... Мы, Борисъ Лукьяновичъ, вернулись въ пятнадцатый в?къ. Зд?сь, въ лагер?, мы вернулись въ доисторическія времена... Зд?сь можно выжить, только будучи зв?ремъ... Сильнымъ зв?ремъ.

— Я не думаю, Афанасій Степановичъ, чтобы я, наприм?ръ, былъ зв?ремъ, — сказалъ я.

— Я не знаю, Иванъ Лукьяновичъ, я не знаю... У васъ есть кулаки... Я зам?тилъ — васъ и оперативники боялись. Я — интеллигентъ. Мозговой работникъ. Я не развивалъ своихъ кулаковъ. Я думалъ, что я живу въ двадцатомъ в?к?... Я не думалъ, что можно вернуться въ палеолитическую эпоху. А — вотъ, я вернулся. И я долженъ погибнуть, потому что я къ этой эпох? не приспособленъ... И вы, Иванъ Лукьяновичъ, совершенно напрасно вытянули меня изъ девятнадцатаго квартала.

Я удивился и хот?лъ спросить — почему именно напрасно, но Авд?евъ торопливо прервалъ меня:

— Вы, ради Бога, не подумайте, что я что-нибудь такое. Я, конечно, вамъ очень, очень благодаренъ... Я понимаю, что у васъ были самыя возвышенныя нам?ренія.

Слово "возвышенныя" прозвучало какъ-то странно. Не то какой-то не ко времени "возвышенный стиль", не то какая-то очень горькая иронія.

— Самыя обыкновенныя нам?ренія, Афанасій Степановичъ.

— Да, да, я понимаю, — снова заторопился Авд?евъ. — Ну, конечно, простое чувство челов?чности. Ну, конечно, н?которая, такъ сказать, солидарность культурныхъ людей, — и опять въ голос? Авд?ева прозвучали нотки какой-то горькой ироніи — отдаленныя, но горькія нотки. — Но вы поймите: съ вашей стороны — это только жестокость. Совершенно ненужная жестокость...

Я, признаться, н?сколько растерялся. И Авд?евъ посмотр?лъ на меня съ видомъ челов?ка, который надо мной, надъ моими "кулаками", одержалъ какую-то противоестественную поб?ду.

— Вы, пожалуйста, не обижайтесь. Не считайте, что я просто неблагодарная сволочь или сумасшедшій старикъ. Хотя я, конечно, сумасшедшій старикъ... Хотя я и вовсе не старикъ, — сталъ путаться Авд?евъ, — вы в?дь сами знаете — я моложе васъ... Но, пожалуйста, поймите: ну, что я теперь? Ну, куда я гожусь? Я в?дь совс?мъ развалина. Вы вотъ видите, что пальцы у меня поотваливались.

Онъ протянулъ свою руку — и пальцевъ на ней д?йствительно почти не было, но раньше я этого какъ-то не зам?тилъ. Отъ Авд?ева все время шелъ какой-то легкій трупный запахъ — я думалъ, что это запахъ его гніющихъ отмороженныхъ щекъ, носа, ушей. Оказалось, что гнила и рука.

— Вотъ, пальцы, вы видите. Но я в?дь насквозь сгнилъ. У меня сердце — вотъ, какъ эта рука. Теперь — смотрите. Я потерялъ брата, потерялъ жену, потерялъ дочь, единственную дочь. Больше въ этомъ мір? у меня никого не осталось. Шпіонажъ? Какая дьявольская чепуха! Братъ былъ микробіологомъ и никуда изъ лабораторіи не вылазилъ. А въ Польш? остались родные. Вы знаете — вс? эти границы черезъ у?зды и села... Ну, переписка, прислали какой-то микроскопъ. Вотъ и пришили д?ло. Шпіонажъ? Это я-то съ моей Оленькой кр?пости снимали, что-ли? Вы понимаете, Иванъ Лукьяновичъ, что теперь-то мн? — ужъ совс?мъ нечего было бы скрывать. Теперь — я былъ бы счастливъ, если бы этотъ шпіонажъ д?йствительно былъ. Тогда было бы оправданіе не только имъ, было бы и мн?. Мы не даромъ отдали бы свои жизни. И, подыхая, я бы зналъ, что я хоть что-нибудь сд?лалъ противъ этой власти діавола.

Онъ сказалъ не "дьявола", а именно "діавола", какъ-то подчеркнуто и малость по церковному...

— Я, знаете, не былъ религіознымъ... Ну, какъ вся русская интеллигенція. Ну, конечно, разв? могъ я в?рить въ такую чушь, какъ діаволъ?.. Да, а вотъ теперь я в?рю. Я в?рю потому, что я его вид?лъ, потому, что я его вижу... Я его вижу на каждомъ лагпункт?... И онъ — есть, Иванъ Лукьяновичъ, онъ есть... Это — не поповскія выдумки. Это реальность... Это научная реальность...

Мн? стало какъ-то жутко, несмотря на мои "кулаки". Юра какъ-то даже побл?дн?лъ... Въ этомъ полуживомъ и полусгнившемъ математик?, вид?вшемъ дьявола на каждомъ лагпункт? и пропов?дующемъ намъ реальность его бытія, было что-то апокалиптическое, что-то, отъ чего по спин? проб?гали мурашки... Я представилъ себ? вс? эти сотни "девятнадцатыхъ кварталовъ", раскинутыхъ по двумъ тысячамъ верстъ непроглядной карельской тайги, придавленной полярными ночами, вс? эти тысячи бараковъ, гд? на кучахъ гнилого тряпья ползаютъ полусгнившіе, обсыпанные вошью люди, и мн? показалось, что это не вьюга бьется въ оконца избы, а ходитъ кругомъ и торжествующе гогочетъ дьяволъ — тотъ самый, котораго на каждомъ лагпункт? вид?лъ Авд?евъ. Дьяволъ почему-то им?лъ обликъ Якименки...

— Такъ, вотъ видите, — продолжалъ Авд?евъ... — Передо мною еще восемь л?тъ вотъ этихъ... лагпунктовъ Ну, скажите по сов?сти, Борисъ Лукьяновичъ — ну, вотъ вы, врачъ — скажите по сов?сти, какъ врачъ, — есть-ли у меня хоть мал?йшіе шансы, хоть мал?йшая доля в?роятности, что я эти восемь л?тъ переживу?..

Авд?евъ остановился и посмотр?лъ на брата въ упоръ, и въ его взгляд? я снова уловилъ искорки какой-то странной поб?ды... Вопросъ засталъ брата врасплохъ...

— Ну, Афанасій Степановичъ, вы успокоитесь, наладите какой-то бол?е или мен?е нормальный образъ жизни, — началъ братъ — и въ его голос? не было глубокаго уб?жденія...

— Ага, ну такъ значитъ, я успокоюсь! Потерявъ все, что у меня было въ этомъ мір?, все, что у меня было близкаго и дорогого, — я, значитъ, успокоюсь!.. Вотъ — попаду въ "штабъ", сяду за столъ и успокоюсь... Такъ, что ли? Да — и какъ это вы говорили? — да, "нормальный образъ жизни"?

— Н?тъ, н?тъ, я понимаю, не перебивайте, пожалуйста. — заторопился Авд?евъ, — я понимаю, что пока я нахожусь подъ высокимъ покровительствомъ вашихъ кулаковъ, я, быть можетъ, буду им?ть возможность работать меньше шестнадцати часовъ въ сутки. Но я в?дь и восьми часовъ не могу работать вотъ этими... этими...

Онъ протянулъ руку и пошевелилъ огрызками своихъ пальцевъ...

— В?дь я не смогу... И потомъ — не могу же я расчитывать на вс? восемь л?тъ вашего покровительства... Высокаго покровительства вашихъ кулаковъ... — Авд?евъ говорилъ уже съ какимъ-то истерическимъ сарказмомъ...

— Н?тъ, пожалуйста, не перебивайте, Иванъ Лукьяновичъ. (Я не собирался перебивать и сид?лъ, оглушенный истерической похоронной логикой этого челов?ка). Я вамъ очень, очень благодаренъ, Иванъ Лукьяновичъ, — за ваши благородныя чувства, во всякомъ случа?... Вы помните, Иванъ Лукьяновичъ, какъ это я стоялъ передъ вами и разстегивалъ свои кольсоны... И какъ вы, по благородству своего характера, соизволили съ меня этихъ кольсонъ — посл?днихъ кольсонъ — не стянуть... Н?тъ, н?тъ, пожалуйста, не перебивайте, дорогой Иванъ Лукьяновичъ, не перебивайте... Я понимаю, что, не стаскивая съ меня кольсонъ, — вы рисковали своими... можетъ быть, больше, ч?мъ кольсонами... Можетъ быть, больше, ч?мъ кольсонами — своими кулаками... Какъ это называется... безд?йствіе власти... что ли... Власти снимать съ людей посл?днія кольсоны...

Авд?евъ задыхался и судорожно хваталъ воздухъ открытымъ ртомъ.

— Ну, бросьте, Афанасій Степановичъ, — началъ было я.

— Н?тъ, н?тъ, дорогой Иванъ Лукьяновичъ, я не брошу... В?дь вы же меня не бросили тамъ, на помойной ям? девятнадцатаго квартала... Не бросили?

Онъ какъ-то странно, пожалуй, съ какой-то мстительностью посмотр?лъ на меня, опять схватилъ воздухъ открытымъ ртомъ и сказалъ — глухо и тяжело:

— А в?дь тамъ — я было уже успокоился... Я тамъ — уже совс?мъ было отуп?лъ. Отуп?лъ, какъ пол?но.

Онъ всталъ и, нагибаясь ко мн?, дыша мн? въ лицо своимъ трупнымъ запахомъ, сказалъ разд?льно и твердо:

— Зд?сь можно жить только отуп?вши... Только отуп?вши... Только не видя того, какъ надъ лагпунктами пляшетъ дьяволъ... И какъ корчатся люди подъ его пляской...

...Я тамъ умиралъ... — Вы сами понимаете — я тамъ умиралъ... Въ говорите — "правильный образъ жизни". Но разв? дьяволъ насытится, скажемъ, ведромъ моей крови... Онъ ее потребуетъ всю... Дьяволъ соціалистическаго строительства требуетъ всей вашей крови, всей, до посл?дней капли. И онъ ее выпьетъ всю. Вы думаете — ваши кулаки?.. Впрочемъ — я знаю — вы сб?жите. Да, да, конечно, вы сб?жите. Но куда вы отъ него сб?жите?.. "Камо б?гу отъ лица твоего и отъ духа твоего камо уйду"...

Меня охватывала какая-то гипнотизирующая жуть — въ одно время и мистическая, и прозаическая. Вотъ пойдетъ этотъ математикъ съ дьяволомъ на каждомъ лагпункт? пророчествовать о нашемъ б?гств?, гд?-нибудь не въ этой комнат?...

— Н?тъ, вы не безпокойтесь, Иванъ Лукьяновичъ, — сказалъ Авд?евъ, словно угадывая мои мысли... — Я не такой ужъ сумасшедшій... Я не совс?мъ ужъ сумасшедшій... Это — ваше д?ло; удастся сб?жать — дай Богъ.

— Дай Богъ... Но, куда? — продолжалъ онъ раздумчиво... — Но куда? Ага, конечно — заграницу, заграницу. Ну что-жъ, кулаки у васъ есть... Вы, можетъ быть, пройдете... Вы, можетъ быть, пройдете.

Мн? становилось совс?мъ жутко отъ этихъ сумасшедшихъ пророчествъ.

— Вы, можетъ быть, пройдете — и предоставите мн? зд?сь проходить сызнова вс? ступени отуп?нія и умиранія. Вы вытащили меня только для того, объективно, только для того, чтобы я опять началъ умирать сызнова, чтобы я опять прошелъ всю эту агонію... В?дь вы понимаете, что у меня только два пути — въ Свирь, въ прорубь, или — снова на девятнадцатый кварталъ... раньше или позже — на девятнадцатый кварталъ: онъ меня ждетъ, онъ меня не перестанетъ ждать — и онъ правъ, другого пути у меня н?тъ — даже для пути въ прорубь нужны силы... И, значитъ — опять по вс?мъ ступенькамъ внизъ. Но, Иванъ Лукьяновичъ, пока я снова дойду до того отуп?нія, в?дь я что-то буду чувствовать. В?дь все-таки — агонизировать — это не такъ легко. Ну, прощайте, Иванъ Лукьяновичъ, я поб?гу... Спасибо вамъ, спасибо, спасибо...

Я сид?лъ, оглушенный. Авд?евъ ткнулъ было мн? свою руку, но потомъ какъ-то отдернулъ ее и пошелъ къ дверямъ.

— Да погодите, Афанасій Степановичъ, — очнулся Борисъ.

— Н?тъ, н?тъ, пожалуйста, не провожайте... Я самъ найду дорогу... Зд?сь до барака близко... Я в?дь до Кеми дошелъ. Тоже была ночь... Но меня велъ дьяволъ.

Авд?евъ выскочилъ въ с?ни. За нимъ вышелъ братъ. Донеслись ихъ заглушенные голоса. Вьюга р?зко хлопнула дверью, и стекла въ окнахъ задребезжали. Мн? показалось, что подъ окнами снова ходитъ этотъ самый авд?евскій дьяволъ и выстукиваетъ жел?зными пальцами какой-то третій звонокъ.

Мы съ Юрой сид?ли и молчали. Черезъ немного минутъ вернулся братъ. Онъ постоялъ посредин? комнаты, засунувъ руки въ карманы, потомъ подошелъ и уставился въ занесенное сн?гомъ окно, сквозь которое ничего не было видно въ черную вьюжную ночь, поглотившую Авд?ева.

— Послушай, Ватикъ, — спросилъ онъ, — у тебя деньги есть?

— Есть, а что?..

— Сейчасъ хорошо бы водки. Литра по два на брата. Сейчасъ для этой водки я не пожал?лъ бы загнать свои посл?днія... кольсоны...