У ПОГРАНИЧНИКОВЪ

Повидимому, мы оба чувствовали себя какими-то обломками крушенія — the derelicts. Пока боролись за жизнь, за свободу, за какое-то челов?чье житье, за право чувствовать себя не удобреніемъ для грядущихъ озимей соціализма, а людьми — я, въ частности, по въ?вшимся въ душу журнальнымъ инстинктамъ — за право говорить о томъ, что я вид?лъ и чувствовалъ; пока мы, выражаясь поэтически, напрягали свои бицепсы въ борьб? съ разъяренными волнами соціалистическаго кабака, — все было какъ-то просто и прямо... Странно: самое простое время было въ тайг?. Никакихъ проблемъ. Нужно было только одно — идти на западъ. Вотъ и шли. Пришли.

И, словно вылившись изъ шторма, сид?ли мы на неизв?стномъ намъ берегу и смотр?ли туда, на востокъ, гд? въ волнахъ коммунистическаго террора и соціалистическаго кабака гибнетъ столько родныхъ намъ людей... Много запоздалыхъ мыслей и чувствъ л?зло въ голову... Да, проворонили нашу родину. Въ частности, проворонилъ и я — что ужъ тутъ гр?ха таить. Патріотизмъ? Любовь къ родин?? Кто боролся просто за это? Боролись: за усадьбу, за программу, за партію, за церковь, за демократію, за самодержавіе... Я боролся за семью. Борисъ боролся за скаутизмъ. Нужно было, давно нужно было понять, что вн? родины — н?тъ ни черта: ни усадьбы, ни семьи, ни скаутизма, ни карьеры, ни демократіи, ни самодержавія — ничего н?тъ. Родина — какъ кантовскія категоріи времени и пространства; вн? этихъ категорій — пустота, Urnichts. И вотъ — проворонили...

И эти финны... Таежный мужичекъ, пограничные солдаты, жена начальника заставы. Я вспомнилъ финскихъ идеалистическихъ и коммунистическихъ карасей, прі?хавшихъ въ СССР изъ Америки, ограбленныхъ, какъ липки, и голодавшихъ на Урал? и на Алта?, вспомнилъ лица финскихъ "б?женцевъ" въ ленинградской пересылк? — лица, въ которыхъ отъ голода глаза ушли куда-то въ глубину черепа и губы ссохлись, обнажая кости челюстей... Вспомнился грузовикъ съ финскими б?женцами въ Кареліи, въ сел? Койкоры... Да, ихъ принимали не такъ, какъ принимаютъ зд?сь насъ... На чашку кофе ихъ не приглашали и кастрюль имъ не пытались чистить... Очень ли мы правы, говоря о русской общечелов?чности и дружественности?.. Очень ли ужъ мы правы, противопоставляя "матеріалистическій Западъ" идеалистической русской душ??

Юра сид?лъ съ потухшей папиросой въ зубахъ и глядя, какъ и я, на востокъ, поверхъ озера и тайги... Зам?тивъ мой взглядъ, онъ посмотр?лъ на меня и кисло улыбнулся, в?роятно, ему тоже пришла въ голову какая-то параллель между т?мъ, какъ встр?чаютъ людей тамъ и какъ встр?чаютъ ихъ зд?сь... Да, объяснить можно, но дать почувствовать — нельзя. Юра, собственно, Россіи не видалъ. Онъ вид?лъ соціализмъ, Москву, Салтыковку, людей, умирающихъ отъ маляріи на улицахъ Дербента, снесенныя артиллеріей села Украины, лагерь въ Чустро?, одиночку ГПУ, лагерь ББК. Можетъ быть, не сл?довало ему всего этого показывать?.. А — какъ не показать?

Юра попросилъ у меня спички. Снова зажегъ папиросу, руки слегка дрожали. Онъ ухмыльнулся еще разъ, совс?мъ уже д?ланно и кисло, и спросилъ: "Помнишь, какъ мы за керосиномъ ?здили?"... Меня передернуло...

Это было въ декабр? 1931 года. Юра только что прі?халъ изъ буржуазнаго Берлина. Въ нашей Салтыковк? мы сид?ли безъ св?та — керосина не было. По?хали въ Москву за керосиномъ. Стали въ очередь въ четыре часа утра. Мерзли до десяти. Я принялъ на себя административныя обязанности и сталъ выстраивать очередь, всл?дствіе чего, когда лавченка открылась, я наполнилъ два пятилитровыхъ бидона вн? очереди и сверхъ нормы. Кое-кто сталъ протестовать. Кое-кто пол?зъ драться. Изъ за десяти литровъ керосина, изъ-за пятіалтыннаго по "нормамъ" "проклятаго царскаго режима", были пущены въ ходъ кулаки... Что это? Россія? А какую иную Россію видалъ Юра?

Конечно, можно бы ут?шаться т?мъ, что путемъ этакой "прививки" съ соціализмомъ въ Россіи покончено навсегда. Можно бы найти еще н?сколько столь же ут?шительныхъ точекъ зр?нія, но въ тотъ вечеръ ут?шенія какъ-то въ голову не л?зли. Сзади насъ догоралъ поздній л?тній закатъ. Съ крыльца раздался веселый голосъ маленькаго пограничника, голосъ явственно звалъ насъ. Мы поднялись. На восток? багров?ли, точно облитыя кровью красныя знамена, осв?щенныя уже невиднымъ намъ солнцемъ, облака и глухо шум?ла тайга...

Маленькій пограничникъ, д?йствительно, звалъ насъ. Въ небольшой чистенькой кухн? стоялъ столъ, уставленный всякими съ?стными благами, на которыя Юра посмотр?лъ съ великимъ сожал?ніемъ: ?сть было больше некуда. Жена начальника заставы, которая, видимо, въ этой маленькой "семейной" казарм? была полной хозяйкой, думаю, бол?е самодержавной, ч?мъ и самъ начальникъ, пыталась было уговорить Юру и меня съ?сть что-нибудь еще — это было безнадежное предпріятіе. Мы отнекивались и отказывались, пограничники о чемъ-то весело пересм?ивались, изъ спутанныхъ ихъ жестовъ я понялъ, что они спрашиваютъ, есть ли въ Россіи такое обиліе. Въ Россіи его не было, но говорить объ этомъ не хот?лось. Юра попытался было объяснить: Россія это — одно, а коммунизмъ это — другое. Для вящей понятливости онъ въ русскій языкъ вставлялъ н?мецкія, французскія и англійскія слова, которыя пограничникамъ были не на много понятн?е русскихъ. Потомъ перешли на рисунки. Путемъ очень сложной и путанной символики намъ, повидимому, все же удалось объяснить н?которую разницу между русскимъ и большевикомъ. Не знаю, впрочемъ, стоило ли ее объяснять. Насъ, во всякомъ случа?, встр?чали не какъ большевиковъ. Нашъ маленькій пограничникъ тоже взялся за карандашъ. Изъ его жестовъ и рисунковъ мы поняли, что онъ им?етъ медаль за отличную стр?льбу — медаль эта вис?ла у него на штанахъ — и что на озер? они ловятъ форелей и стр?ляютъ дикихъ утокъ. Начальникъ заставы къ этимъ уткамъ дорисовалъ еще что-то, слегка похожее на тетерева. Житье зд?сь, видимо, было совс?мъ спокойное... Жена начальника заставы погнала насъ вс?хъ спать: и меня съ Юрой, и пограничниковъ, и начальника заставы. Для насъ были уже уготованы дв? постели: настоящія, всамд?лишныя, челов?ческія постели. Какъ-то неудобно было л?зть со своими грязными ногами подъ грубыя, но б?лосн?жно-чистыя простыни, какъ-то неловко было за нашу лагерную рвань, какъ-то обидно было, что эту рвань наши пограничники считаютъ не большевицкой, а русской рванью.

Жена начальника заставы что-то накричала на пограничниковъ, которые все пересм?ивались весело о чемъ-то, и они, слегка поторговавшись, улеглись спать. Я не безъ наслажденія вытянулся на постели — первый разъ посл? одиночки ГПУ, гд? постель все-таки была. Въ лагер? были только голыя доски наръ, потомъ мохъ и еловыя в?тки карельской тайги. Н?тъ, что томъ ни говорить, а комфортъ — великая вещь...

Однако, комфортъ не помогалъ. И вм?сто того ощущенія, которое я ожидалъ, вм?сто ощущенія достигнутой, наконецъ, ц?ли, ощущенія безопасности, свободы и прочаго и прочаго, въ мозгу кружились обрывки тяжелыхъ моихъ мыслей и о прошломъ, и о будущемъ, а на душ? было отвратительно скверно... Чистота и уютъ этой маленькой семейной казармы, жалостливое гостепріимство жены начальника заставы, дружественное зубоскальство пограничниковъ, покой, сытость, налаженность этой жизни ощущались, какъ н?кое національное оскорбленіе: почему же у насъ такъ гнусно, такъ голодно, такъ жестоко? Почему сов?тскіе пограничники (сов?тскіе, но все же русскіе) встр?чаютъ б?глецовъ изъ Финляндіи совс?мъ не такъ, какъ вотъ эти финны встр?тили насъ, б?глецовъ изъ Россіи? Такъ ли ужъ много у насъ правъ на ту монополію "всечелов?чности" и дружественности, которую мы утверждаемъ за русской душой? Не знаю, какъ будетъ дальше. По ходу событій насъ, конечно, должны арестовать, куда-то посадить, пока наши личности не будутъ бол?е или мен?е выяснены. Но, вотъ, пока что никто къ намъ не относится, какъ къ арестантамъ, какъ къ подозрительнымъ. Вс? эти люди принимаютъ насъ, какъ гостей, какъ усталыхъ, очень усталыхъ, путниковъ, которыхъ прежде всего надо накормить и подбодрить. Разв?, если бы я былъ финскимъ коммунистомъ, прорвавшимся въ "отечество вс?хъ трудящихся", со мною такъ обращались бы? Я вспомнилъ финновъ-переб?жчиковъ, отосланныхъ въ качеств? заключенныхъ на стройку Магнитогорскаго завода — они тамъ вымирали сплошь; вспомнилъ "знатныхъ иностранцевъ" въ ленинградской пересыльной тюрьм?, вспомнилъ группы финновъ-переб?жчиковъ въ деревн? Койкоры, голодныхъ, обезкураженныхъ, растерянныхъ, а въ глазахъ — плохо скрытый ужасъ полной катастрофы, жестокой обманутости, провала вс?хъ надеждъ... Да, ихъ такъ не встр?чали, какъ встр?чаютъ насъ съ Юрой. Странно, но если бы вотъ на этой финской пограничной застав? къ намъ отнеслись груб?е, оффиціальн?е, мн? было бы какъ-то легче. Но отнеслись такъ по челов?чески, какъ я — при всемъ моемъ оптимизм?, не ожидалъ. И контрастъ съ безчелов?чностью всего того, что я видалъ на территоріи бывшей Россійской имперіи, навалился на душу тяжелымъ національнымъ оскорбленіемъ. Мучительнымъ оскорбленіемъ, безвылазностью, безысходностью. И вотъ еще — стойка съ винтовками.

Я, какъ большинство мужчинъ, питаю къ оружію "влеченіе, родъ недуга". Не то, чтобы я былъ очень кровожаднымъ или воинственнымъ, но всякое оружіе, начиная съ лука и кончая пулеметомъ, какъ-то притягиваетъ. И всякое хочется прим?рить, пристр?лять, почувствовать свою власть надъ нимъ. И такъ какъ я — отъ Господа Бога — челов?къ, настроенный безусловно пацифистски, безусловно антимилитаристически, такъ какъ я питаю безусловное отвращеніе ко всякому убійству и что въ нел?пой моей біографіи есть два убійства — да и то оба раза кулакомъ, — то свое влеченіе къ оружію я всегда разсматривалъ, какъ своего рода тихое, но совершенно безвредное пом?шательство — вотъ врод? собиранія почтовыхъ марокъ: платятъ же люди деньги за такую ерунду.

Около моей койки была стойка съ оружіемъ: штукъ восемь трехлинеекъ русскаго образца (финская армія вооружена русскими трехлинейками), дв? двухстволки и какая-то мн? еще неизв?стная малокалиберная винтовочка: завтра надо будетъ пощупать... Вотъ, тоже, чудаки люди! Мы, конечно, арестованные. Но ежели мы находимся подъ арестомъ, не сл?дуетъ укладывать насъ спать у стойки съ оружіемъ. Казарма спитъ, я — не сплю. Подъ рукой у меня оружіе, достаточное для того, чтобы всю эту казарму ликвидировать въ два счета, буде мн? это понадобится. Надъ стойкой виситъ заряженный парабеллюмъ маленькаго пограничника. Въ этомъ парабеллюм? — полная обойма: маленькій пограничникъ демонстрировалъ Юр? механизмъ этого пистолета... Тоже — чудаки-ребята...

И вотъ, я поймалъ себя на ощущеніи — ощущеніи, которое стоитъ вн? политики, вн? "пораженчества" или "оборончества", можетъ быть, даже вообще вн? сознательнаго "я": что первый разъ за 15-16 л?тъ своей жизни — винтовки, стоящія въ стойк? у ст?ны я почувствовалъ, какъ винтовки дружественныя. Не оружіе насилія, а оружіе защиты отъ насилія. Сов?тская винтовка всегда ощущалась, какъ оружіе насилія — насилія надо мной, Юрой, Борисомъ, Авд?евымъ, Акульшинымъ, Батюшковымъ и такъ дал?е по алфавиту. Совершенно точно такъ же она ощущалась и вс?ми ими... Сейчасъ вотъ эти финскія винтовки, стоящія у ст?ны, защищаютъ меня и Юру отъ сов?тскихъ винтовокъ. Это очень тяжело, но это все-таки фактъ: финскія винтовки насъ защищаютъ; изъ русскихъ винтовокъ мы были бы разстр?ляны, какъ были разстр?ляны милліоны другихъ русскихъ людей — пом?щиковъ и мужиковъ, священниковъ и рабочихъ, банкировъ и безпризорниковъ... Какъ, в?роятно, уже разстр?ляны т? инженеры, которые пытались было б?жать изъ Туломскаго отд?ленія соціалистическаго рая и въ моментъ нашего поб?га еще досиживали свои посл?дніе дни въ Медгорской тюрьм?, какъ разстр?лянъ Акульшинъ, ежели ему не удалось прорваться въ заон?жскую тайгу... Какъ были бы разстр?ляны сотни тысячъ русскихъ эмигрантовъ, если бы они появились на родной своей земл?.

Мн? захот?лось встать и погладить эту финскую винтовку. Я понимаю: очень плохая иллюстрація для патріотизма. Я не думаю, чтобы я былъ патріотомъ хуже всякаго другого русскаго — плохимъ былъ патріотомъ: плохими патріотами были вс? мы — хвастаться намъ неч?мъ. И мн? тутъ хвастаться неч?мъ. Но вотъ: при всей моей подсознательной, фрейдовской тяг? ко всякому оружію, меня отъ всякаго сов?тскаго оружіи пробирала дрожь отвращенія и страха и ненависти. Сов?тское оружіе — это, въ основномъ, орудіе разстр?ла. А самое страшное въ нашей жизни заключается въ томъ, что сов?тская винтовка — одновременно и русская винтовка. Эту вещь я понялъ только на финской пограничной застав?. Раньше я ея не понималъ. Для меня, какъ и для Юры, Бориса, Авд?ева, Акульшина, Батюшкова и такъ дал?е по алфавиту, сов?тская винтовка — была только сов?тской винтовкой. О ея русскомъ происхожденіи — тамъ не было и р?чи. Сейчасъ, когда эта эта винтовка не грозить голов? моего сына, я этакъ могу разсуждать, такъ сказать, "объективно". Когда эта винтовка, сов?тская-ли, русская-ли, будетъ направлена въ голову моего сына, моего брата — то ни о какомъ тамъ патріотизм? и территоріяхъ я разговаривать не буду. И Акульшинъ не будетъ... И ни о какомъ "объективизм?" не будетъ и р?чи. Но лично я, находясь въ почти полной безопасности отъ сов?тской винтовки, удравъ отъ вс?хъ прелестей соціалистическаго строительства, уже начинаю ловить себя на подленькой мысли: я-то удралъ, а ежели тамъ еще милліонъ людей будетъ разстр?ляно, что-жъ, можно будетъ по этому поводу написать негодующую статью и посов?товать товарищу Сталину согласиться съ моими безспорными доводами о вред? диктатуры, объ утопичности соціализма, объ угашеніи духа и о прочихъ подходящихъ вещахъ. И, написавъ статью, мирно и съ чувствомъ исполненнаго моральнаго и патріотическаго долга пойти въ кафэ, выпить чашку кофе со сливками, закурить за дв? марки сигару и "объективно" философствовать о той д?вочк?, которая пыталась изсохшимъ своимъ т?льцемъ растаять кастрюлю замороженныхъ помоевъ, о т?хъ четырехъ тысячахъ ни въ чемъ неповинныхъ русскихъ ребятъ, которые догниваютъ страшные дни свои въ "трудовой" колоніи Водоразд?льскаго отд?ленія ББК ОГПУ, и о многомъ другомъ, что я видалъ "своима очима". Господа Бога молю своего, чтобы хоть эта ужъ чаша меня миновала...

Никогда въ своей жизни — а жизнь у меня была путаная — не переживалъ я такой страшной ночи, какъ эта первая ночь подъ гостепріимной и дружественной крышей финской пограничной заставы. Дошло до великаго соблазна: взять парабеллюмъ маленькаго пограничника и ликвидировать вс? вопросы "на корню". Вотъ это дружественное челов?чье отношеніе къ намъ, двумъ рванымъ, голоднымъ, опухшимъ и, конечно, подозрительнымъ иностранцамъ, — оно для меня было, какъ пощечина.

Почему же зд?сь, въ Финляндіи, такая дружественность, да еще ко мн?, къ представителю народа, когда-то "угнетавшаго" Финляндію? Почему же тамъ, на моей родин?, безъ которой мн? все равно никотораго житья н?тъ и не можетъ быть, такой безвылазный, жестокій, кровавый кабакъ? Какъ это все вышло? Какъ это я — Иванъ Лукьяновичъ Солоневичъ, ростъ выше-средній, глаза обыкновенные, носъ картошкой, в?съ семь пудовъ, особыхъ прим?тъ не им?ется, — какъ это я, мужчина и все прочее, могъ допустить весь этотъ кабакъ? Почему это я — не такъ, чтобы трусъ, и не такъ, чтобы совс?мъ дуракъ — на практик? оказался и трусомъ, и дуракомъ?

Надъ стойкой съ винтовками мирно вис?лъ парабеллюмъ. Мн? было такъ мучительно и этотъ парабеллюмъ такъ меня тянулъ, что мн? стало жутко — что это, съ ума я схожу? Юра мирно похрапывалъ. Но Юра за весь этотъ кабакъ не отв?тчикъ. И мой сынъ, Юра, могъ бы, им?лъ право меня спросить: "Такъ какъ же ты все это допустилъ?"

Но Юра не спрашивалъ. Я всталъ, чтобы уйти отъ парабеллюма, и вышелъ во дворъ. Это было н?сколько неудобно. Конечно, мы были арестованными и, конечно, не надо было ставить нашихъ хозяевъ въ непріятную необходимость сказать мн?: "ужъ вы, пожалуйста, не разгуливайте". Въ с?нцахъ спалъ песъ и сразу на меня окрысился. Маленькій пограничникъ сонно вскочилъ, попридержалъ пса, посмотр?лъ на меня сочувственнымъ взглядомъ — я думаю, видъ у меня былъ совс?мъ сумасшедшій — и снова улегся спать. Я с?лъ на пригорк? надъ озеромъ и неистово курилъ всю ночь. Бл?дная с?верная заря поднялась надъ тайгой. Съ того м?ста, на которомъ я сид?лъ, еще видны были л?са русской земли, въ которыхъ гибли десятки тысячъ русскихъ — невольныхъ насельниковъ Б?ломорско-Балтійскаго комбината и прочихъ въ этомъ же род?.

Было уже совс?мъ св?тло. Изъ какого-то обхода вернулся патруль, посмотр?лъ на меня, ничего не сказалъ и прошелъ въ домъ. Черезъ полчаса вышелъ начальникъ заставы, огляд?лъ меня сочувственнымъ взглядомъ, вздохнулъ и пошелъ мыться къ колодцу. Потомъ появился и Юра; онъ подошелъ ко мн? и осмотр?лъ меня критически:

— Какъ-то не в?рится, что все это уже сзади. Неужели, въ самомъ д?л?, драпнули?

И потомъ, зам?тивъ мой кислый видъ, ут?шительно добавилъ:

— Знаешь, у тебя сейчасъ просто нервная реакція... Отдохнешь — пройдетъ.

— А у тебя?

Юра пожалъ плечами.

— Да какъ-то, д?йствительно, думалъ, что будетъ иначе. Н?мцы говорятъ: Bleibe im Lande und naehre dich redlich.

— Такъ что же? Можетъ быть, лучше было оставаться?

— Э, н?тъ, ко вс?мъ чертямъ. Когда вспоминаю подпорожскій УРЧ, БАМ, д?тишекъ — и сейчасъ еще словно за шиворотъ холодную воду льютъ... Ничего, не раскисай, Ва...

Насъ снова накормили до отвала. Потомъ все населеніе заставы жало намъ руки, и подъ конвоемъ т?хъ же двухъ пограничниковъ, которые встр?тили насъ въ л?су, мы двинулись куда-то п?шкомъ. Въ верст? отъ заставы, на какомъ-то другомъ озер?, оказалась моторная лодка, въ которую мы и ус?лись вс? четверо.

Снова лабиринты озеръ, протоковъ, р?ченокъ. Снова берега, покрытые тайгой, болотами, каменныя осыпи, завалы бурелома на вершинахъ хребтовъ. Юра посмотр?лъ и сказалъ: "бр-ръ, больше я по такимъ м?стамъ не ходокъ, даже смотр?ть не хочется"...

Но все-таки сталъ смотр?ть. Сейчасъ изъ этой моторки своеобразный карельскій пейзажъ былъ такимъ живописнымъ, отъ него в?яло миромъ л?сной пустыни, въ которой скрываются не заставы ГПУ, а Божьи отшельники. Моторка вспугивала стаи дикихъ утокъ, маленькій пограничникъ пытался было стр?лять въ нихъ изъ парабеллюма. По Юриному лицу было видно, что и у него руки чесались. Пограничникъ протянулъ парабеллюмъ и Юр? — въ Медгор? этого бы не сд?лали. Раза три и Юра промазалъ по стайк? плававшихъ у камышей утокъ. Утки снялись и улет?ли.

Солнце подымалось къ полудню. На душ? становилось какъ-то ясн?е и спокойн?е. Можетъ быть, и въ самомъ д?л? Юра правъ: это было только нервной реакціей. Около часу дня моторка пристала къ какой-то спрятанной въ л?сныхъ заросляхъ крохотной деревушк?. Наши пограничники поб?жали въ деревенскую лавченку и принесли папиросъ, лимонаду и чего-то еще въ этомъ род?. Собравшіеся у моторки молчаливые финны сочувственно выслушивали оживленное пов?ствованіе нашего маленькаго конвоира и задумчиво кивали своими трубками. Маленькій конвоиръ размахивалъ руками такъ, какъ если бы онъ былъ не финномъ, а итальянцемъ, и, подозр?ваю, вралъ много и сильно. Но, видимо, вралъ достаточно живописно.

Къ вечеру добрались до какого-то пограничнаго пункта, въ которомъ обиталъ патруль изъ трехъ солдатъ. Снова живописные разсказы пограничника — ихъ разм?ръ увеличивался съ каждымъ новымъ опытомъ и, повидимому, обогащался новыми подробностями и образами. Наши хозяева наварили намъ полный котелъ ухи, и посл? ужина мы улеглись спать на с?н?. На этотъ разъ я спалъ, какъ убитый.

Рано утромъ мы пришли въ крохотный городокъ — сотня деревянныхъ домиковъ, раскинутыхъ среди вырубленныхъ въ л?су полянокъ. Какъ оказалось впосл?дствіи, городокъ назывался Илломантси, и въ немъ находился штабъ какой-то пограничной части. Но было еще рано, и штабъ еще спалъ. Наши конвоиры съ чего-то стали водить насъ по какимъ-то знакомымъ своимъ домамъ. Все шло, такъ сказать, по ритуалу. Маленькій пограничникъ размахивалъ руками и пов?ствовалъ; хозяйки, охая и ахая, устремлялись къ плитамъ — черезъ десять минутъ на стол? появлялись кофе, сливки, масло и прочее. Мы съ любопытствомъ и не безъ горечи разглядывали эти крохотныя комнатки, в?роятно, очень б?дныхъ людей, занав?сочки, скатерти, наивныя олеографіи на ст?нахъ, пухленькихъ и чистенькихъ хозяекъ — такой слаженный, такой ясный и ув?ренный бытъ... Да, сюда бы пустить нашихъ раскулачивателей, на эту нищую землю — не то, что наша Украина, — на которой люди все-таки строятъ челов?ческое житье, а не коллективизированный бедламъ...

Въ третьемъ по очереди дом? мы уже не могли ни выпить, ни съ?сть ни капли и ни крошки. Хожденія эти были закончены передъ объективомъ какого-то м?стнаго фотографа, который ув?ков?чилъ насъ вс?хъ четырехъ. Наши пограничники чувствовали себя соучастниками небывалой въ этихъ м?стахъ сенсаціи. Потомъ пошли къ штабу. Передъ вышедшимъ къ намъ офицеромъ нашъ маленькій пограничникъ п?тушкомъ вытянулся въ струнку и сталъ о чемъ-то оживленно разсказывать. Но такъ какъ разсказывать, да еще и оживленно, безъ жестикуляціи онъ, очевидно, не могъ, то отъ его субординаціи скоро не осталось ничего: нравы въ финской арміи, видимо, достаточно демократичны.

Съ офицеромъ мы, наконецъ, смогли объясниться по-н?мецки. Съ насъ сняли допросъ — первый допросъ на буржуазной территоріи — несложный допросъ: кто мы, что мы, откуда и прочее. А посл? допроса снова стали кормить. Такъ какъ въ моемъ лагерномъ удостов?реніи моя профессія была указана: "инструкторы физкультуры", то къ вечеру собралась группа солдатъ — одинъ изъ нихъ неплохо говорилъ по-англійски — и мы занялись швыряніемъ диска и ядра. Финскія "нейти" (что соотв?тствуетъ французскому mademoiselle) стояли кругомъ, пересм?ивались и шушукались. Небольшая казарма и штабъ обслуживались женской прислугой. Вс? эти "нейти" были такими чистенькими, такими новенькими, какъ будто ихъ только что выпустили изъ магазина самой лучшей, самой добросов?стной фирмы. Еще какія-то "нейти" принесли намъ апельсиновъ и банановъ, потомъ насъ уложили спать на с?н? — конечно, съ простынями и прочимъ. Утромъ жали руки, хлопали по плечу и говорили какія-то, в?роятно, очень хорошія вещи. Но изъ этихъ очень хорошихъ вещей мы не поняли ни слова.