ОДИНОЧНЫЯ РАЗМЫШЛЕНІЯ

Въ камер? мокро и темно. Каждое утро я тряпкой стираю струйки воды со ст?нъ и лужицы — съ полу. Къ полудню — полъ снова въ лужахъ...

Около семи утра мн? въ окошечко двери просовываютъ фунтъ чернаго малосъ?добнаго хл?ба — это мой дневной паекъ — и кружку кипятку. Въ полдень — блюдечко ячкаши, вечеромъ — тарелку жидкости, долженствующей изображать щи, и то же блюдечко ячкаши.

По камер? можно гулять изъ угла въ уголъ — выходитъ четыре шага туда и четыре обратно. На прогулку меня не выпускаютъ, книгъ и газетъ не даютъ, всякое сообщеніе съ вн?шнимъ міромъ отр?зано. Насъ арестовали весьма конспиративно — и никто не знаетъ и не можетъ знать, гд? мы, собственно, находимся. Мы — т.е. я, мой братъ Борисъ и сынъ Юра. Но они — гд?-то по другимъ одиночкамъ.

Я по нед?лямъ не вижу даже тюремнаго надзирателя. Только чья-то рука просовывается съ ?дой и чей-то глазъ каждыя 10-15 минутъ заглядываетъ въ волчекъ. Обладатель глаза ходитъ неслышно, какъ привид?ніе, и мертвая тишина покрытыхъ войлокомъ тюремныхъ корридоровъ нарушается только р?дкимъ лязгомъ дверей, звономъ ключей и изр?дка какимъ-нибудь дикимъ и скоро заглушаемымъ крикомъ. Только одинъ разъ я явственно разобралъ содержаніе этого крика:

— Товарищи, братишки, на убой ведутъ...

Ну, что же... Въ какую-то не очень прекрасную ночь вотъ точно такъ же поведутъ и меня. Вс? объективныя основанія для этого "убоя" есть. Мой расчетъ заключается, въ частности, въ томъ, чтобы не дать довести себя до этого "убоя". Когда-то, еще до голодовокъ соціалистическаго рая, у меня была огромная физическая сила. Кое-что осталось и теперь. Каждый день, несмотря на голодовку, я все-таки занимаюсь гимнастикой, неизм?нно вспоминая при этомъ андреевскаго студента изъ "Разсказа о семи пов?шенныхъ". Я над?юсь, что у меня еще хватитъ силы, чтобы кое-кому изъ людей, которые вотъ такъ, ночью, войдутъ ко мн? съ револьверами въ рукахъ, переломать кости и быть пристр?леннымъ безъ обычныхъ убойныхъ обрядностей... Все-таки — это проще...

Но, можетъ, захватятъ соннаго и врасплохъ — какъ захватили насъ въ вагон?? И тогда придется пройти весь этотъ скорбный путь, исхоженный уже столькими тысячами ногъ, со скрученными на спин? руками, все ниже и ниже, въ таинственный подвалъ ГПУ... И съ падающимъ сердцемъ ждать посл?дняго — уже неслышнаго — толчка въ затылокъ.

Ну, что-жъ... Неуютно — но я не первый и не посл?дній. Еще неуютн?е мысль, что по этому пути придется пройти и Борису. Въ его біографіи — Соловки, и у него совс?мъ ужъ мало шансовъ на жизнь. Но онъ чудовищно силенъ физически и едва-ли дастъ довести себя до убоя...

А какъ съ Юрой? Ему еще н?тъ 18-ти л?тъ. Можетъ быть, пощадятъ, а можетъ быть, и н?тъ. И когда въ воображеніи всплываетъ его высокая и стройная юношеская фигура, его кудрявая голова... Въ Кіев?, на Садовой 5, посл? ухода большевиковъ я вид?лъ челов?ческія головы, простр?ленныя изъ нагана на близкомъ разстояніи:

"...Пуля им?ла модный чеканъ,

И мозгъ не вытекъ, а выперъ комомъ..."

Когда я представляю себ? Юру, плетущагося по этому скорбному пути, и его голову... Н?тъ, объ этомъ нельзя думать. Отъ этого становится т?сно и холодно въ груди и мутится въ голов?. Тогда хочется сд?лать что-нибудь р?шительно ни съ ч?мъ несообразное.

Но не думать — тоже нельзя. Безконечно тянутся безсонныя тюремныя ночи, неслышно заглядываетъ въ волчекъ чей-то почти невидимый глазъ. Тускло св?титъ съ середины потолка электрическая лампочка. Со ст?нъ несетъ сыростью. О чемъ думать въ такія ночи?

О будущемъ думать нечего. Гд?-то тамъ, въ таинственныхъ глубинахъ Шпалерки, уже, можетъ быть, лежитъ клочекъ бумажки, на которомъ чернымъ по б?лому написана моя судьба, судьба брата и сына, и объ этой судьб? думать нечего, потому что она — неизв?стна, потому что въ ней изм?нить я уже ничего не могу.

Говорятъ, что въ памяти умирающаго проходитъ вся его жизнь. Такъ и у меня — мысль все настойчив?е возвращается къ прошлому, къ тому, что за вс? эти революціонные годы было перечувствовано, передумано, сд?лано, — точно на какой-то суровой, аскетической испов?ди передъ самимъ собой. Испов?ди т?мъ бол?е суровой, что именно я, какъ "старшій въ род?", какъ организаторъ, а въ н?которой степени и иниціаторъ поб?га, былъ отв?тственъ не только за свою собственную жизнь. И вотъ — я допустилъ техническую ошибку.