ЭТАПЪ

Каждую нед?лю ленинградскія тюрьмы отправляютъ по два этапныхъ по?зда въ концентраціонные лагери. Но такъ какъ тюрьмы переполнены свыше всякой м?ры, — ждать очередного этапа приходится довольно долго. Мы ждали больше м?сяца.

Наконецъ, отправляютъ и насъ. Въ полутемныхъ корридорахъ тюрьмы снова выстраиваются длинныя шеренги будущихъ лагерниковъ, идетъ скрупулезный, безконечный и, въ сущности, никому не нужный обыскъ. Разд?ваютъ до нитки. Мы долго мерзнемъ на каменныхъ плитахъ корридора. Потомъ насъ усаживаютъ на грузовики. На ихъ бортахъ — конвойные красноармейцы съ наганами въ рукахъ. Предупрежденіе: при мал?йшей попытк? къ б?гству — пуля въ спину безъ всякихъ разговоровъ...

Раскрываются тюремныя ворота, и за ними — ц?лая толпа, почти исключительно женская, челов?къ въ пятьсотъ.

Толпа раздается передъ грузовикомъ, и изъ нея сразу, взрывомъ, несутся сотни криковъ, прив?тствій, прощаній, именъ... Все это превращается въ какой-то сплошной нечленоразд?льный вопль челов?ческаго горя, въ которомъ тонутъ отд?льныя слова и отд?льные голоса. Все это — русскія женщины, изможденныя и истощенныя, пришедшія и встр?чать, и провожать своихъ мужей, братьевъ, сыновей...

Вотъ гд?, поистин?, "долюшка русская, долюшка женская"... Сколько женскаго горя, безсонныхъ ночей, невидимыхъ міру лишеній стоитъ за спиной каждой мужской судьбы, попавшей въ зубцы ГПУ-ской машины. Вотъ и эти женщины. Я знаю — он? нед?лями б?гали къ воротамъ тюрьмы, чтобы узнать день отправки ихъ близкихъ. И сегодня он? стоятъ зд?сь, на январьскомъ мороз?, съ самаго разсв?та — на этапъ идетъ около сорока грузовиковъ, погрузка началась съ разсв?та и кончится поздно вечеромъ. И он? будутъ стоять зд?сь ц?лый день только для того, чтобы бросить мимолетный прощальный взглядъ на родное лицо... Да и лица-то этого, пожалуй, и не увидятъ: мы сидимъ, точн?е, валяемся на дн? кузова и заслонены спинами чекистовъ, сидящихъ на бортахъ...

Сколько десятковъ и сотенъ тысячъ сестеръ, женъ, матерей вотъ такъ бьются о тюремныя ворота, стоятъ въ безконечныхъ очередяхъ съ "передачами", съэкономленными за счетъ самаго жестокаго недо?данія! Потомъ, отрывая отъ себя посл?дній кусокъ хл?ба, он? будутъ слать эти передачи куда-нибудь за Уралъ, въ карельскіе л?са, въ приполярную тундру. Сколько загублено женскихъ жизней, вотъ этакъ, мимоходомъ, прихваченныхъ чекистской машиной...

Грузовикъ — еще на медленномъ ходу. Толпа, отхлынувшая было отъ него, опять смыкается почти у самыхъ колесъ. Грузовикъ набираетъ ходъ. Женщины б?гутъ рядомъ съ нимъ, выкрикивая разныя имена... Какая-то д?вушка, растрепанная и заплаканная, долго б?житъ рядомъ съ машиной, шатаясь, точно пьяная, и каждую секунду рискуя попасть подъ колеса...

— Миша, Миша, родной мой, Миша!..

Конвоиры орутъ, потрясая своими наганами:

— Сиди на м?ст?!.. Сиди, стр?лять буду!..

Сколько грузовиковъ уже прошло мимо этой д?вушки и сколько еще пройдетъ... Она нел?по пытается схватиться за бортъ грузовика, одинъ изъ конвоировъ перебрасываетъ ногу черезъ бортъ и отталкиваетъ д?вушку. Она падаетъ и исчезаетъ за б?гущей толпой...

Какъ хорошо, что насъ никто зд?сь не встр?чаетъ... И какъ хорошо, что этого Миши съ нами н?тъ. Каково было бы ему вид?ть свою любимую, сбитую на мостовую ударомъ чекистскаго сапога... И остаться безсильнымъ...

Машины ревутъ. Люди шарахаются въ стороны. Все движеніе на улицахъ останавливается передъ этой почти похоронной процессіей грузовиковъ. Мы проносимся по улицамъ "красной столицы" какимъ-то многоликимъ олицетвореніемъ memento mori, какимъ-то жуткимъ напоминаніемъ каждому, кто еще ходитъ по тротуарамъ: сегодня — я, а завтра — ты.

Мы въ?зжаемъ на задворки Николаевскаго вокзала. Эти задворки, повидимому, спеціально приспособлены для чекистскихъ погрузочныхъ операцій. Большая площадь обнесена колючей проволокой. На углахъ — бревенчатыя вышки съ пулеметами. У платформы — безконечный товарный составъ: это нашъ эшелонъ, въ которомъ намъ придется ?хать Богъ знаетъ куда и Богъ знаетъ сколько времени.

Эти погрузочныя операцій какъ будто должны бы стать привычными и налаженными. Но вм?сто налаженности — крикъ, ругань, сутолока, безтолочь. Насъ долго перегоняютъ отъ вагона къ вагону. Все уже заполнено до отказа — даже по нормамъ чекистскихъ этаповъ; конвоиры орутъ, урки ругаются, мужики стонутъ... Такъ тыкаясь отъ вагона къ вагону, мы, наконецъ, попадаемъ въ какую-то совс?мъ пустую теплушку и врываемся въ нее оголт?лой и озлобленной толпой.

Теплушка оффиціально расчитана на 40 челов?къ, но въ нее напихиваютъ и 60, и 70. Въ нашу, какъ потомъ выяснилось, было напихано 58; мы не знаемъ, куда насъ везутъ и сколько времени придется ?хать. Если за Уралъ — нужно расчитывать на м?сяцъ, а то и на два. Понятно, что при такихъ условіяхъ м?ста на нарахъ — а ихъ на вс?хъ, конечно, не хватитъ — сразу становятся объектомъ жестокой борьбы...

Дверь вагона съ трескомъ захлопывается, и мы остаемся въ полутьм?. Съ правой, по ходу по?зда, стороны оба люка забиты наглухо. Оба л?выхъ — за толстыми жел?зными р?шетками... Кажется, что вся эта полутьма отъ пола до потолка биткомъ набита людьми, м?шками, сумками, тряпьемъ, дикой руганью и дракой. Люди атакуютъ нары, отталкивая ногами мен?е удачливыхъ претендентовъ, въ воздух? мелькаютъ т?ла, слышится матъ, звонъ жестяныхъ чайниковъ, грохотъ падающихъ вещей.

Вс? атакуютъ верхнія нары, гд? тепл?е, св?тл?е и чище. Намъ какъ-то удается протиснуться сквозь живой водопадъ т?лъ на среднія нары. Тамъ — хуже, ч?мъ наверху, но все же безм?рно лучше, ч?мъ остаться на полу посередин? вагона...

Черезъ часъ это столпотвореніе какъ-то утихаетъ. Сквозь многочисленныя дыры въ ст?нахъ и въ потолк? видно, какъ пробивается въ теплушку св?тъ, какъ январьскій в?теръ наметаетъ на полу узенькія полоски сн?га. Становится зябко при одной мысли о томъ, какъ въ эти дыры будетъ дуть в?теръ на ходу по?зда... Посередин? теплушки стоитъ чугунная печурка, изъ?денная вс?ми язвами гражданской войны, военнаго коммунизма, м?шочничества и Богъ знаетъ чего еще.

Мы стоимъ на путяхъ Николаевскаго вокзала почти ц?лыя сутки. Ни дровъ, ни воды, ни ?ды намъ не даютъ. Отъ голода, холода и усталости вагонъ постепенно затихаетъ...

Ночь... Лязгъ буферовъ!.. По?хали...

Мы лежимъ на нарахъ, плотно прижавшись другъ къ другу. Повернуться нельзя, ибо люди на нарахъ уложены такъ же плотно, какъ дощечки на паркет?. Заснуть тоже нельзя. Я чувствую, какъ холодъ постепенно пробирается куда-то внутрь организма, какъ кочен?ютъ ноги и застываетъ мозгъ. Юра дрожитъ мелкой, частой дрожью, старается удержать ее и опять начинаетъ дрожать...

— Юрчикъ, замерзаешь?

— Н?тъ, Ватикъ, ничего...

Такъ проходитъ ночь.

Къ полудню на какой-то станціи намъ дали дровъ — немного и сырыхъ. Теплушка наполнилась ?дкимъ дымомъ, тепла прибавилось мало, но стало какъ-то весел?е. Я начинаю разглядывать своихъ сотоварищей по этапу...

Большинство — это крестьяне. Они од?ты во что попало — какъ ихъ захватилъ арестъ. Съ мужикомъ вообще ст?сняются очень мало. Его арестовываютъ на полевыхъ работахъ, сейчасъ же переводятъ въ какую-нибудь у?здную тюрьму — страшную у?здную тюрьму, по сравненію съ которой Шпалерка — это дворецъ... Тамъ, въ этихъ у?здныхъ тюрьмахъ, въ одиночныхъ камерахъ сидятъ по 10-15 челов?къ, тамъ д?йствительно негд? ни стать, ни с?сть, и люди сидятъ и спятъ по очереди. Тамъ въ день даютъ 200 граммъ хл?ба, и мужики, не им?ющіе возможности получать передачи (деревня — далеко, да и тамъ нечего ?сть), если и выходятъ оттуда живыми, то выходятъ совс?мъ уже привид?ніями.

Наши этапные мужички тоже больше похожи на привид?нія. Въ зв?риной борьб? за м?ста на нарахъ у нихъ не хватило силъ, и они заползли на полъ, подъ нижнія нары, расположились у дверныхъ щелей... Зеленые, оборванные, они робко, взглядами загнанныхъ лошадей, посматриваютъ на бол?е сильныхъ или бол?е оборотистыхъ горожанъ...

..."Въ столицахъ — шумъ, гремятъ витіи"... Столичный шумъ и столичные разстр?лы даютъ міровой резонансъ. О травл? интеллигенціи пишетъ вся міровая печать... Но какая, въ сущности, это ерунда, какая мелочь — эта травля интеллигенціи... Не пом?щики, не фабриканты, не профессора оплачиваютъ въ основномъ эти страшныя "издержки революціи" — ихъ оплачиваетъ мужикъ. Это онъ, мужикъ, дохнетъ милліонами и десятками милліоновъ отъ голода, тифа, концлагерей, коллективизаціи и закона о "священной соціалистической собственности", отъ всякихъ великихъ и малыхъ строекъ Сов?тскаго Союза, отъ вс?хъ этихъ сталинскихъ хеопсовыхъ пирамидъ, построенныхъ на его мужицкихъ костяхъ... Да, конечно, интеллигенціи очень туго. Да, конечно, очень туго было и въ тюрьм?, и въ лагер?, наприм?ръ, мн?... Значительно хуже — большинству интеллигенціи. Но въ какое сравненіе могутъ идти наши страданія и наши лишенія со страданіями и лишеніями русскаго крестьянства, и не только русскаго, а и грузинскаго, татарскаго, киргизскаго и всякаго другого. В?дь вотъ — какъ ни отвратительно мн?, какъ ни голодно, ни холодно, какимъ бы опасностямъ я ни подвергался и буду подвергаться еще — со мною считались въ тюрьм? и будутъ считаться въ лагер?. Я им?ю тысячи возможностей выкручиваться — возможностей, совершенно недоступныхъ крестьянину. Съ крестьяниномъ не считаются вовсе, и никакихъ возможностей выкручиваться у него н?тъ. Меня — плохо ли, хорошо ли, — но все же судятъ. Крестьянина и разстр?ливаютъ, и ссылаютъ или вовсе безъ суда, или по такому суду, о которомъ и говорить трудно: я видалъ такіе "суды" — тройка безграмотныхъ и пьяныхъ комсомольцевъ засуживаетъ семью, въ теченіе двухъ-трехъ часовъ ее разоряетъ въ конецъ и ликвидируетъ подъ корень... Я, наконецъ, сижу не зря. Да, я врагъ сов?тской власти, я всегда былъ ея врагомъ, и никакихъ иллюзій на этотъ счетъ ГПУ не питало. Но я былъ нуженъ, въ н?которомъ род?, "незам?нимъ", и меня кормили и со мной разговаривали. Интеллигенцію кормятъ и съ интеллигенціей разговариваютъ. И если интеллигенція садится въ лагерь, то только въ исключительныхъ случаяхъ въ "массовыхъ кампаній" она садится за здорово живешь...

Я знаю, что эта точка зр?нія идетъ совс?мъ въ разр?зъ съ установившимися мн?ніями о судьбахъ интеллигенціи въ СССР. Объ этихъ судьбахъ я когда-нибудь буду говорить подробн?е. Но все то, что я вид?лъ въ СССР — а вид?лъ я много вещей — создало у меня твердое уб?жденіе: лишь въ р?дкихъ случаяхъ интеллигенцію сажаютъ за зря, конечно, съ сов?тской точки зр?нія. Она все-таки нужна. Ее все-таки судятъ. Мужика — много, имъ хоть прудъ пруди, и онъ совершенно реально находится въ положеніи во много разъ худшемъ, ч?мъ онъ былъ въ самыя худшія, въ самыя мрачныя времена кр?постного права. Онъ абсолютно безправенъ, такъ же безправенъ, какъ любой рабъ какого-нибудь африканскаго царька, такъ же онъ нищъ, какъ этотъ рабъ, ибо у него н?тъ р?шительно ничего, чего любой деревенскій помпадуръ не могъ бы отобрать въ любую секунду, у него н?тъ р?шительно никакихъ перспективъ и р?шительно никакой возможности выкарабкаться изъ этого рабства и этой нищеты...

Положеніе интеллигенціи? Ерунда — положеніе интеллигенціи по сравненію съ этимъ океаномъ буквально неизм?римыхъ страданій многомилліоннаго и д?йствительно многострадальнаго русскаго мужика. И передъ лицомъ этого океана какъ-то неловко, какъ-то языкъ не поворачивается говорить о себ?, о своихъ лишеніяхъ: все это — булавочные уколы. А мужика бьютъ по черепу дубьемъ.

И вотъ, сидитъ "с?ятель и хранитель" великой русской земли у щели вагонной двери. Январьская вьюга уже намела сквозь эту щель сугробикъ сн?га на его обутую въ рваный лапоть ногу. Руки зябко запрятаны въ рукава какой-то лоскутной шинелишки временъ міровой войны. Мертвецки посин?вшее лицо тупо уставилось на прыгающій огонь печурки. Онъ весь скомкался, съежился, какъ бы стараясь стать меньше, незам?тн?е, вовсе исчезнуть такъ, чтобы его никто не увид?лъ, не ограбилъ, не убилъ...

И вотъ, ?детъ онъ на какую-то очередную "великую" сталинскую стройку. Ничего строить онъ не можетъ, ибо силъ у него н?тъ... Въ 1930-31 году такого этапнаго мужика на Б?ломорско-Балтійскомъ канал? прямо ставили на работы, и онъ погибалъ десятками тысячъ, такъ что на "строительномъ фронт?" вм?сто "пополненій" оказывались сплошныя дыры. Санчасть (санитарная часть) ББК догадалась: прибывающихъ съ этапами крестьянъ раньше, ч?мъ посылать на обычныя работы, ставили на бол?е или мен?е "усиленное" питаніе — и тогда люди гибли отъ того, что отощавшіе желудки не въ состояніи были переваривать нормальной пищи. Сейчасъ ихъ оставляютъ на дв? нед?ли въ "карантин?", постепенно втягиваютъ и въ работу, и въ то голодное лагерное питаніе, которое мужику и на вол? не было доступно и которое является лукулловымъ пиршествомъ съ точки зр?нія провинціальнаго тюремнаго пайка. Лагерь — все-таки хозяйственная организація, и въ своемъ рабочемъ скот? онъ все-таки заинтересованъ... Но въ чемъ заинтересованъ р?дко грамотный и еще р?же трезвый деревенскій комсомолецъ, которому на потопъ и разграбленіе отдано все крестьянство и который и самъ-то окончательно очум?лъ отъ вс?хъ вихляній "генеральной линіи", отъ дикаго, кабацкаго административнаго восторга безчисленныхъ провинціальныхъ властей?