МАРКОВИЧЪ ПЕРЕКОВЫВАЕТЪ

Шагахъ въ двухстахъ отъ УРЧ стояла старая, склонившаяся на бокъ, бревенчатая избушка. Въ ней пом?щалась редакція лагерной газеты "Перековка", съ ея редакторомъ Марковичемъ, поэтомъ и единственнымъ штатнымъ сотрудникомъ Трошинымъ, наборщикомъ Мишей и старой разболтанной бостонкой. Когда мн? удавалось вырываться изъ УРЧевскаго бедлама, я нырялъ въ низенькую дверь избушки и отводилъ тамъ свою набол?вшую душу.

Тамъ можно было посид?ть полчаса-часъ вдали отъ УРЧевскаго мата, прочесть московскія газеты и почерпнуть кое-что изъ житейской мудрости Марковича.

О лагер? Марковичъ зналъ все. Это былъ благодушный американизированный еврей изъ довоенной еврейской эмиграціи въ Америку.

— Если вы въ вашей жизни не видали настоящаго идіота — такъ посмотрите, пожалуйста, на меня...

Я смотр?лъ. Но ни въ плюгавой фигурк? Марковича, ни въ его устало-насм?шливыхъ глазахъ не было видно ничего особенно идіотскаго.

— А вы такой анекдотъ о евре? гермафродит? знаете? Н?тъ? Такъ я вамъ разскажу...

Анекдотъ для печати непригоденъ. Марковичъ же л?тъ семь тому назадъ перебрался сюда изъ Америки: "мн?, видите-ли, кусочекъ соціалистическаго рая пощупать захот?лось... А? Какъ вамъ это нравится? Ну, не идіотъ?"

Было у него 27.000 долларовъ, собранныхъ на нив? какой-то комиссіонерской д?ятельности. Само собою разум?ется, что на сов?тской границ? ему эти доллары обм?няли на сов?тскіе рубли — неизв?стно уже, какіе именно, но, конечно, по паритету — рубль за 50 центовъ.

— Ну, вы понимаете, тогда я совс?мъ какъ баранъ былъ. Словомъ — обм?няли, потомъ обложили, потомъ снова обложили такъ, что я пришелъ въ финотд?лъ и спрашиваю: такъ сколько же вы мн? самому оставить собираетесь — я уже не говорю въ долларахъ, а хотя бы въ рубляхъ... Или мн?, можетъ быть, къ своимъ деньгамъ еще и приплачивать придется... Ну — они меня выгнали вонъ. Короче говоря, у меня уже черезъ полгода ни коп?йки не осталось. Чистая работа. Хе, ничего себ? шуточки — 27.000 долларовъ.

Сейчасъ Марковичъ редактировалъ "Перековку". Перековка — это лагерный терминъ, обозначающій перевоспитаніе, "перековку" всякаго рода правонарушителей въ честныхъ сов?тскихъ гражданъ. Предполагается, что сов?тская карательная система построена не на наказаніи, а на перевоспитаніи челов?ческой психологіи и что вотъ этакій каторжный лагерный трудъ въ голод? и холод? возбуждаетъ у преступниковъ творческій энтузіазмъ, пафосъ построенія безклассоваго соціалистическаго общества и что, поработавъ вотъ этакимъ способомъ л?тъ шесть-восемь, челов?къ, ежели не подохнетъ, вернется на волю, исполненный трудовымъ рвеніемъ и коммунистическими инстинктами. "Перековка" въ кавычкахъ была призвана славословить перековку безъ кавычекъ.

Нужно отдать справедливость — "Перековка", даже и по сов?тскимъ масштабамъ, была потрясающе паршивымъ листкомъ. Ея содержаніе сводилось къ двумъ моментамъ: энтузіазмъ и доносы. Энтузіазмъ испущалъ самъ Марковичъ, для доносовъ существовала с?ть "лагкоровъ" — лагерныхъ корреспондентовъ, которая вынюхивала всякіе позорящіе факты насчетъ недовыработки нормъ, полового сожительства, контръ-революціонныхъ разговоровъ, выпивокъ, соблюденія религіозныхъ обрядовъ, отказовъ отъ работы и прочихъ гр?ховъ лагерной жизни.

— Вы знаете, Иванъ Лукьяновичъ, — говоритъ Марковичъ, задумчиво взирая на свое твореніе, — вы меня извините за выраженіе, но такой газеты въ приличной стран? и въ уборную не пов?сятъ.

— Такъ бросьте ее къ чорту!

— Хе, а что я безъ нея буду д?лать? Надо же мн? свой срокъ отрабатывать. Разъ уже я попалъ въ соціалистическій рай, такъ нужно быть соціалистическимъ святымъ. Зд?сь же вамъ не Америка. Это я уже знаю — за эту науку я заплатилъ тысячъ тридцать долларовъ и пять л?тъ каторги... И еще пять л?тъ осталось сид?ть... Почему я долженъ быть лучше Горькаго?.. Скажите, кстати — вотъ вы недавно съ воли — ну что такое Горькій? В?дь это же писатель?

— Писатель, — подтверждаю я.

— Это же все-таки не какая-нибудь совс?мъ сволочь... Ну, я понимаю, — я. Такъ я в?дь на каторг?. Что я сд?лаю? И, вы знаете, возьмите медгорскую "Перековку" (центральное изданіе — въ Медгор?) — такъ она, ей Богу, еще хуже моей. Ну, конечно, и я уже не красн?ю, но все-таки я стараюсь, чтобы моя "Перековка", ну... не очень ужъ сильно воняла... Какіе-нибудь тамъ доносы — если очень вредные — такъ я ихъ не пускаю, ну, и все такое... Такъ я — каторжникъ. А Горькій? Въ чемъ д?ло съ Горькимъ? Что — у него денегъ н?тъ? Или онъ на каторг? сидитъ? Онъ же — старый челов?къ, зач?мъ ему въ проститутки идти?

— Можно допустить, что онъ в?ритъ во все, что пишетъ... Вотъ вы в?дь в?рили, когда сюда ?хали.

— Ну, это вы оставьте. Я в?рилъ ровно два дня.

— Да... Вы в?рили, пока у васъ не отняли денегъ. Горькій не в?рилъ, пока ему не дали денегъ... Деньги опред?ляютъ бытіе, а бытіе опред?ляетъ сознаніе... — иронизирую я.

— Гмъ, такъ вы думаете — деньги? Слава? Реклама? Не знаю. Только, вы знаете, когда я началъ редактировать эту "Перековку", такъ мн? сначала было стыдно по лагерю ходить. Потомъ — ничего, привыкъ. А за Горькаго, такъ мн? до сихъ поръ стыдно.

— Не вамъ одному...

Въ комнатушку Марковича, въ которой стояла даже кровать — неслыханная роскошь въ лагер?, — удиралъ изъ УРЧ Юра, заб?галъ съ Погры Борисъ. Затапливали печку. Мы съ Марковичемъ сворачивали по грандіозной собачьей ножк?, гасили св?тъ, чтобы со двора даже черезъ заклеенныя бумагой окна ничего не было видно, усаживались "у камина" и "отводили душу".

— А вы говорите — лагерь, — начиналъ Марковичъ, пуская въ печку клубъ махорочнаго дыма. — А кто въ Москв? им?етъ такую жилплощадь, какъ я въ лагер?? Я васъ спрашиваю — кто? Ну, Сталинъ, ну, еще тысяча челов?къ. Я им?ю отд?льную комнату, я им?ю хорошій об?дъ — ну, конечно, по блату, но им?ю. А что вы думаете — если мн? завтра нужны новые штаны, такъ я штановъ не получу? Я ихъ получу: не можетъ же сов?тское печатное слово ходить безъ штановъ... И потомъ — вы меня слушайте, товарищи, я ей-Богу, сталъ умный — знаете, что въ лагер? совс?мъ-таки хорошо? Знаете? Н?тъ? Такъ я вамъ скажу: это ГПУ.

Марковичъ обвелъ насъ поб?доноснымъ взглядомъ.

— Вы не см?йтесь.... Вотъ вы сидите въ Москв? и у васъ: начальство — разъ, профсоюзъ — два, комячейка — три, домкомъ — четыре, жилкоопъ — пять, ГПУ — и шесть, и семь, и восемь. Скажите, пожалуйста, что вы — живой челов?къ или вы протоплазма? А если вы живой челов?къ — такъ какъ вы можете разорваться на десять частей? Начальство требуетъ одно, профсоюзъ требуетъ другое, домкомъ же вамъ вообще жить не даетъ. ГПУ ничего не требуетъ и ничего не говоритъ, и ничего вы о немъ не знаете. Потомъ разъ — и летитъ Иванъ Лукьяновичъ... вы сами знаете — куда. Теперь возьмите въ лагер?. Ильиныхъ — начальникъ отд?ленія. Онъ — мое начальство, онъ мой профсоюзъ, онъ — мое ГПУ, онъ мой царь, онъ мой Богъ. Онъ можетъ со мною сд?лать все, что захочетъ. Ну, конечно, хорошенькой женщины и онъ изъ меня сд?лать не можетъ. Но, скажемъ, онъ изъ меня можетъ сд?лать не мужчину: вотъ посидите вы съ годикъ на Л?сной Р?чк?, такъ я посмотрю, что и съ такого бугая, какъ вы, останутся... Но, спрашивается, зач?мъ Ильиныхъ гноить меня на Л?сной Р?чк? или меня разстр?ливать? Я знаю, что ему отъ меня нужно. Ему нуженъ энтузіазмъ — на теб? энтузіазмъ. Вотъ постойте, я вамъ прочту...

Марковичъ поворачивается и извлекаетъ откуда-то изъ-за спины, со стола, клочекъ бумаги съ отпечатаннымъ на немъ заголовкомъ:

— Вотъ, слушайте: "огненнымъ энтузіазмомъ ударники Б?лморстроя поджигаютъ большевистскіе темпы Подпорожья". Что? Плохо?

— Н-да... Заворочено здорово, — съ сомн?ніемъ откликается Борисъ. — Только вотъ насчетъ "поджигаютъ" — какъ-то не тово...

— Не тово? Ильиныхъ нравится? — Нравится. Ну, и чертъ съ нимъ, съ вашимъ "не тово". Что, вы думаете, я въ нобелевскую премію л?зу? Мн? дай Богъ изъ лагеря выл?зти. Такъ вотъ я вамъ и говорю... Если вамъ въ Москв? нужны штаны, такъ вы идете въ профкомъ и клянчите тамъ ордеръ. Такъ вы этого ордера не получаете. А если получаете ордеръ, такъ не получаете штановъ. А если вы такой счастливый, что получаете штаны, такъ или не тотъ разм?ръ, или на зиму — л?тніе, а на л?то — зимніе. Словомъ, это вамъ не штаны, а бол?знь. А я приду къ Ильиныхъ — онъ мн? записку — и кончено: Марковичъ ходитъ въ штанахъ и не конфузится. И никакого ГПУ я не боюсь. Во-первыхъ, я все равно уже въ лагер? — такъ мн? вообще бол?е или мен?е наплевать. А во вторыхъ, лагерное ГПУ — это самъ Ильиныхъ. А я его вижу, какъ облупленнаго. Вы знаете — если ужъ непрем?нно нужно, чтобы было ГПУ, такъ ужъ пусть оно будетъ у меня дома. Я, по крайней, м?р?, буду знать, съ какой стороны оно кусается; такъ я его съ той самой стороны за пять верстъ обойду...

Борисъ въ это время переживалъ тяжкіе дни. Если мн? было тошно въ УРЧ, гд? загубленныя челов?ческія жизни смотр?ли на меня только этакими растрепанными символами изъ ящиковъ съ "личными д?лами", то Борису приходилось присутствовать при ликвидаціи этихъ жизней совс?мъ въ реальности, безъ всякихъ символовъ. Л?чить было почти неч?мъ. И, кром? того, ежедневно въ "санитарную в?домость" лагеря приходилось вписывать цифру — обычно однозначную — сообщаемую изъ третьей части и означающую число разстр?лянныхъ. Гд? и какъ ихъ разстр?ливали — "оффиціально" оставалось неизв?стнымъ. Цифра эта проставлялась въ графу: "умершіе вн? лагерной черты", и Борисъ на соотв?тственныхъ личныхъ карточкахъ долженъ былъ изобр?тать діагнозы и писать exitus laetalis. Это были разстр?лы втихомолку — самый распространенный видъ разстр?ловъ въ СССР.

Борисъ — не изъ унывающихъ людей. Но и ему, видимо, становилось невмоготу. Онъ пытался вырваться изъ санчасти, но врачей было мало — и его не пускали. Онъ писалъ въ "Перековку" призывы насчетъ лагерной санитаріи, ибо близилась весна, и что будетъ въ лагер?, когда растаютъ вс? эти уборныя, — страшно было подумать. Марковичъ очень хот?лъ перетащить его къ себ?, чтобы им?ть въ редакціи хоть одного грамотнаго челов?ка — самъ-то онъ въ россійской грамот? былъ не очень силенъ, — но этотъ проектъ им?лъ мало шансовъ на осуществленіе. И самъ Борисъ не очень хот?лъ окунаться въ "Перековку", и статьи его приговора представляли весьма существенное препятствіе.

— Эхъ, Б. Л., и зач?мъ же вы занимались контръ-революціей? Ну, что вамъ стоило просто зар?зать челов?ка? Тогда вы были бы зд?сь соціально близкимъ элементомъ — и все было бы хорошо. Но — статьи, — это ужъ я устрою. Вы только изъ санчасти выкрутитесь. Ну, я знаю, какъ? Ну, дайте кому-нибудь вм?сто касторки стрихнина. Н?тъ ни касторки, ни стрихнина? Ну, такъ что-нибудь въ этомъ род? — вы же врачъ, вы же должны знать. Ну, отр?жьте вм?сто отмороженной ноги здоровую. Ничего вамъ не влетитъ — только съ работы снимутъ, а я васъ сейчасъ же устрою... Н?тъ, шутки — шутками, а надо же какъ-то другъ другу помогать... Но только куда я д?ну Трошина? В?дь онъ же у меня въ самыхъ глубокихъ печенкахъ сидитъ.

Трошинъ — былъ поэтъ, колоссальнаго роста и оглушительнаго баса. Свои неизв?стные мн? гр?хи онъ замаливалъ въ стихахъ, исполненныхъ нестерпимаго энтузіазма. И, кром? того, "пригвождалъ къ позорному столбу" или, какъ говорилъ Марковичъ, къ позорнымъ столбамъ "Перековки" всякаго рода прогульщиковъ, стяжателей, баптистовъ, отказчиковъ, людей, которые молятся, и людей, которые "сожительствуютъ въ половомъ отношеніи" — ну, и прочихъ гр?шныхъ міра сего. Онъ былъ густо глупъ и приводилъ Марковича въ отчаяніе.

— Ну, вы подумайте, ну, что я съ нимъ буду д?лать? Вчера было узкое зас?даніе: Якименко, Ильиныхъ, Богоявленскій — самая, знаете, верхушка. И мы съ нимъ отъ редакціи были. Ну, такъ что вы думаете? Такъ онъ сталъ опять про пламенный энтузіазмъ орать... Какъ быкъ, оретъ. Я ужъ ему на ногу наступалъ: мн? же неудобно, это же мой сотрудникъ.

— Почему же неудобно? — спрашиваетъ Юра.

— Охъ, какъ же вы не понимаете! Объ энтузіазм? можно орать, ну, тамъ, въ газет?, ну, на митинг?. А тутъ же люди свои. Что, они не знаютъ? Это же врод? старорежимнаго молебна — никто не в?ритъ, а вс? ходятъ. Такой порядокъ.

— Почему же это — никто не в?ритъ?

— Ой, Господи... Что, губернаторъ в?рилъ? Или вы в?рили? Хотя вы уже посл? молебновъ родились. Ну, все равно... Словомъ, нужно же понять, что если я, скажемъ, передъ Якименкой буду орать про энтузіазмъ, а въ комнат? никого больше н?тъ, такъ Якименко подумаетъ, что или я дуракъ, или я его за дурака считаю. Я потомъ Трошина спросилъ: такъ кто же, по его, больше дуракъ — Якименко или онъ самъ? Ну, такъ онъ меня матомъ обложилъ. А Якименко меня сегодня спрашиваетъ: что это у васъ за... какъ это... орясина завелась?.. Скажите, кстати, что такое орясина?

Я по м?р? возможности объяснилъ.

— Ну, вотъ — конечно, орясина. Мало того, что онъ меня дискредитируетъ, такъ онъ меня еще закопаетъ. Ну, вотъ смотрите, вотъ его зам?тка — ее, конечно, не пом?щу. Онъ, видите ли, открылъ, что завхозъ сахаръ крадетъ. А? Какъ вамъ нравится это открытіе? Подумаешь, Христофоръ Колумбъ нашелся. Подумаешь, безъ него, видите ли, никто не зналъ, что завхозъ не только сахаръ, а что угодно воруетъ... Но чортъ съ ней, съ зам?ткой. Я ее не пом?щу — и точка. Такъ, этотъ... Какъ вы говорите? Орясина? Такъ эта орясина ходитъ по лагерю и, какъ быкъ, оретъ: какой я умный, какой я активный: я разоблачилъ завхоза, я открылъ конкретнаго носителя зла. Я ему говорю: вы сами, товарищъ Трошинъ, конкретный носитель идіотизма...

— Но почему же идіотизма?

— Охъ, вы меня, Юрочка, извините, только вы еще совс?мъ молодой. Ужъ разъ онъ завхозъ, такъ какъ же онъ можетъ не красть?

— Но почему же не можетъ?

— Вамъ все почему, да почему. Знаете, какъ у О'Генри: "папа, а почему въ дыр? ничего н?тъ?" Потому и н?тъ, что она — дыра. Потому онъ и крадетъ, что онъ — завхозъ. Вы думаете, что, если къ нему придетъ начальникъ лагпункта и скажетъ: дай мн? два кила — такъ завхозъ можетъ ему не дать? Или вы думаете, что начальникъ лагпункта пьетъ чай только со своимъ пайковымъ сахаромъ?

— Ну, если не дастъ, снимутъ его съ работы.

— Охъ, я же вамъ говорю, что вы совс?мъ молодой.

— Спасибо.

— Ничего, не плачьте. Вотъ еще поработаете въ УРЧ, такъ вы еще на полъ аршина вырастете. Что вы думаете, что начальникъ лагпункта это такой же дуракъ, какъ Трошинъ? Вы думаете, что начальникъ лагпункта можетъ устроить такъ, чтобы уволенный завхозъ ходилъ по лагерю и говорилъ: вотъ я не далъ сахару, такъ меня сняли съ работы. Вы эти самыя карточки въ УРЧ видали? Такъ вотъ, карточка завхоза попадетъ на первый же этапъ на Морсплавъ или какую-нибудь тамъ Л?сную Р?чку. Ну, вы, в?роятно, знаете уже, какъ это д?лается. Такъ — ночью завхоза разбудятъ, скажутъ: "собирай вещи", а утромъ по?детъ себ? завхозъ къ чертовой матери. Теперь понятно?

— Понятно.

— А если завхозъ воруетъ для начальника лагпункта, то почему онъ не будетъ воровать для начальника УРЧ? Или почему онъ не будетъ воровать для самого себя? Это же нужно понимать. Если Трошинъ разоряется, что какой-то тамъ урка филонитъ, а другой урка перековался, такъ отъ этого же никому ни холодно, ни жарко. И одному урк? плевать — онъ всю свою жизнь филонитъ, и другому урк? плевать — онъ всю свою жизнь воровалъ и завтра опять проворуется. Ну, а завхозъ. Я самъ изъ-за этого десять л?тъ получилъ.

— То-есть, какъ такъ изъ-за этого?

— Ну, не изъ-за этого. Ну, въ общемъ, былъ зав?дующимъ мануфактурнымъ кооперативомъ. Тамъ же тоже есть врод? нашего начальника лагпункта. Какъ ему не дашь? Одному дашь, другому дашь, а вс?мъ в?дь дать нельзя. Ну, я еще тоже молодой былъ. Хе, даромъ, что въ Америк? жилъ. Ну, вотъ и десять л?тъ.

— И, такъ сказать, не безъ гр?ха?

— Знаете что, Иванъ Лукьяновичъ, чтобы доказать вамъ, что безъ гр?ха — давайте чай пить съ сахаромъ. Мишка сейчасъ чайникъ поставитъ. Такъ вы увидите, что я передъ вами не хочу скрывать даже лагернаго сахара. Такъ зач?мъ бы я сталъ скрывать не лагерную мануфактуру, за которую я все равно уже пять л?тъ отсид?лъ. Что, не видалъ я этой мануфактуры? Я же изъ Америки привезъ костюмовъ — на ц?лую Сухаревку хватило бы. Теперь я живу безъ американскихъ костюмовъ и безъ американскихъ правилъ. Какъ это говоритъ русская пословица: въ чужой монастырь со своей женой не суйся? Такъ? Кстати, о жен?: мало того, что я, дуракъ, сюда прі?халъ, такъ я, идіотъ, прі?халъ сюда съ женой.

— А теперь ваша жена гд??

Марковичъ посмотр?лъ въ потолокъ.

— Вы знаете, И. Л., зач?мъ спрашивать о жен? челов?ка, который уже шестой годъ сидитъ въ концлагер?? Вотъ я черезъ пять л?тъ о вашей жен? спрошу...