ТОВАРИЩЪ ЯКИМЕНКО И ПЕРВЫЯ ХАЛТУРЫ

Между этими двумя моментами — ощущенія полной безвыходности и ощущенія полной безопасности — прошло около сутокъ. За эти сутки я передумалъ многое. Думалъ и о томъ, какъ неумно, въ сущности, я д?йствовалъ. Совс?мъ не по той теоріи, которая сложилась за годы сов?тскаго житья и которая категорически предписываетъ изъ вс?хъ им?ющихся на горизонт? перспективъ выбирать прежде всего халтуру. Подъ щитомъ халтуры можно и что-нибудь путное сд?лать. Но безъ халтуры челов?къ беззащитенъ, какъ среднев?ковый рыцарь безъ латъ. А я вотъ, вопреки вс?мъ теоріямъ, взялся за д?ло... И какъ это у меня изъ головы выв?трилась безусловная и повелительная необходимость взяться прежде всего за халтуру?...

Очередной Шпигель и очередная халтура подвернулись неожиданно...

Въ Подпорожье свозили все новые и новые эшелоны лагерниковъ, и первоначальный "промфинпланъ" былъ уже давно перевыполненъ. Къ середин? февраля въ Подпорожскомъ отд?леніи было уже около 45.000 заключенныхъ. Кабакъ въ УРЧ свир?пствовалъ совершенно невообразимый. Десятки тысячъ людей оказывались безъ инструментовъ, сл?довательно, безъ работы, сл?довательно, безъ хл?ба. Никто не зналъ толкомъ, на какомъ лагпункт? и сколько находится народу. Одни "командировки" снабжались удвоенной порціей пропитанія, другія не получали ничего. Вс? списки перепутались. Сорокъ пять тысячъ личныхъ д?лъ, сорокъ пять тысячъ личныхъ карточекъ, сорокъ пять тысячъ формуляровъ и прочихъ бумажекъ, символизирующихъ гд?-то погибающихъ живыхъ людей, засыпали УРЧ лавиной бумаги: и писчей, и обойной, и отъ старыхъ этикетокъ кузнецовскаго чая, и изъ листовъ старыхъ дореволюціонныхъ акцизныхъ бандеролей, и Богъ знаетъ откуда еще: все это называется бумажнымъ голодомъ.

Такіе же формуляры, личныя карточки, учетныя карточки — и тоже, каждая разновидность — въ сорока пяти тысячахъ экземпляровъ — перетаскивались окончательно обалд?вшими статистиками и старостами изъ колонны въ колонну, изъ барака въ баракъ. Тысячи безымянныхъ Ивановъ, "оторвавшихся отъ своихъ документовъ" и не знающихъ, куда имъ приткнуться, бродили голодными толпами по карантину и пересылк?. Сотни начальниковъ колоннъ метались по баракамъ, пытаясь собрать воедино свои разбр?дшіяся стада. Была оттепель. Половина бараковъ — съ дырявыми потолками, но безъ крышъ — протекала насквозь. Другая половина, съ крышами, протекала не насквозь. Люди изъ первой половины, вопреки всякимъ вохрамъ, перекочевывали во вторую половину, и въ этомъ процесс? всякое подобіе колоннъ и бригадъ таяло, какъ сн?гъ на потолкахъ протекавшихъ бараковъ. Къ началу февраля въ лагер? установился окончательный хаосъ. Для ликвидаціи его изъ Медв?жьей Горы прі?халъ начальникъ УРО (учетно-распред?лительнаго отд?ла) управленія лагеремъ. О немъ, какъ и о всякомъ лагерномъ паш?, им?ющемъ право на жизнь и на смерть, ходили по лагерю легенды, расцв?ченныя активистской угодливостью, фантазіей урокъ и страхомъ за свою жизнь вс?хъ вообще обитателей лагеря.

___

Часа въ два ночи, окончивъ нашъ трудовой "день", мы были собраны въ кабинет? Богоявленскаго. За его столомъ сид?лъ челов?къ высокаго роста, въ щегольской чекистской шинели, съ твердымъ, властнымъ, чисто выбритымъ лицомъ. Что-то было въ этомъ лиц? патриціанское. Съ нескрываемой брезгливостью въ поджатыхъ губахъ онъ взиралъ на рваную, голодную, вороватую ораву актива, которая, толкаясь и запинаясь, вливалась въ кабинетъ. Его, казалось, мучила необходимость дышать однимъ воздухомъ со всей этой рванью — опорой и необходимымъ условіемъ его начальственнаго бытія. Его хорошо и вкусно откормленныя щеки подергивались гримасой холоднаго отвращенія. Это былъ начальникъ УРО, тов. Якименко.

Орава въ нер?шимости толклась у дверей. Кое-кто подобострастно кланялся Якименк?, видимо, зная его по какой-то предыдущей работ?, но Якименко смотр?лъ прямо на всю ораву и на поклоны не отв?чалъ. Мы съ Юрой пробрались впередъ и ус?лись на подоконник?.

— Ну, что-жъ вы? Собирайтесь скор?й и разсаживайтесь.

Разсаживаться было не на чемъ. Орава вытекла обратно и вернулась съ табуретками, пол?ньями и досками. Черезъ н?сколько минутъ вс? разс?лись. Якименко началъ р?чь.

Я много слыхалъ сов?тскихъ р?чей. Такой хамской и по смыслу, и по тону я еще не слыхалъ. Якименко не сказалъ "товарищи", не сказалъ даже "граждане". Р?чь была почти безсодержательна. Аппаратъ расхлябанъ, такъ работать нельзя. Нужны ударные темпы. Пусть никто не думаетъ, что кому-то и куда-то удастся изъ УРЧ уйти (это былъ намекъ на профессоровъ и на насъ съ Юрой). Изъ УРЧ уйдутъ либо на волю, либо въ гробъ...

Я подумалъ о томъ, что я, собственно, такъ и собираюсь сд?лать — или въ гробъ, или на волю. Хотя въ данный моментъ д?ло, кажется, стоитъ гораздо ближе къ гробу.

Р?чь была кончена. Кто желаетъ высказаться?

Орава молчала. Началъ говорить Богоявленскій. Онъ сказалъ все то, что говорилъ Якименко, — ни больше и ни меньше. Только тонъ былъ мен?е властенъ, р?чь была мен?е литературна и выраженій нелитературныхъ въ ней было меньше. Снова молчаніе.

Якименко обводитъ презрительно-испытующимъ взоромъ землисто-зеленыя лица оравы, безразлично скользить мимо интеллигенціи — меня, Юры и профессоровъ — и говоритъ тономъ угрозы:

— Ну?

Откашлялся Стародубцевъ. "Мы, конечно, сознавая нашъ пролетарскій долгъ, чтобы, такъ сказать, загладить наши преступленія передъ нашимъ пролетарскимъ отечествомъ, должны, такъ сказать, ударными темпами. Потому, какъ н?которая часть сотрудниковъ, д?йствительно, работаетъ въ порядк? расхлябанности, и опять же н?ту революціоннаго сознанія, что какъ наше отд?леніе ударное и, значитъ, партія дов?рила намъ отв?тственный участокъ великаго соціалистическаго строительства, такъ мы должны, не щадя своихъ силъ, на пользу міровому пролетаріату, ударными темпами въ порядк? боевого заданія."

Безсмысленной чередой мелькаютъ безсмысленныя фразы — штампованныя фразы любого сов?тскаго "общественника": и въ Колонномъ Зал? Москвы, и въ прокуренной закут? колхознаго сельсов?та, и среди станковъ цеховаго собранія. Что это? За семнадцать л?тъ не научились говорить такъ, чтобы было, если не смысловое, то хотя бы этимологическое подлежащее? Или просто — защитная окраска? Не выступить нельзя — антіобщественникъ. А выступить?.. Вотъ такъ и выступаютъ — четверть часа изъ пустого въ порожнее. И такое порожнее, что и зац?питься не за что. Не то что смысла — и уклона не отыскать.

Стародубцевъ заткнулся.

— Кончили?

— Кончилъ.

Якименко снова обводитъ ораву гипнотизирующимъ взоромъ.

— Ну?.. Кто еще?.. Что, и сказать нечего?

Откашливается Нас?дкинъ.

— У меня, разр?шите, есть конкретное предложеніе. По части, чтобы заключить соціалистическое соревнованіе съ УРЧ краснознаменнаго Водоразд?льскаго отд?ленія. Если позволите, я зачитаю...

— Зачитывайте, — брезгливо разр?шаетъ Якименко.

Нас?дкинъ зачитываетъ. О, Господи, какая халтура!.. Какая убогая провинціальная, отставшая на дв? пятил?тки халтура! Эхъ, мн? бы...

Нас?дкинъ кончилъ. Снова начальственное "ну?" и снова молчаніе. Я р?шаюсь:

— Разр?шите, гражданинъ начальникъ?

Разр?шающее "ну"...

Я говорю, сидя на подоконник?, не м?няя позы и почти не подымая головы. Къ сов?тскому начальству можно относиться корректно, но относиться почтительно нельзя никогда. И даже за вн?шней корректностью всегда нужно показать, что мн? на тебя, въ сущности, наплевать — обойдусь и безъ тебя. Тогда начальство думаетъ, что я д?йствительно могу обойтись и что, сл?довательно, гд?-то и какую-то зац?пку я и безъ него им?ю... А зац?пки могутъ быть разныя. Въ томъ числ? и весьма высокопоставленныя... Всякій же сов?тскій начальникъ боится всякой зац?пки...

— ... Я, какъ челов?къ въ лагер? новый — всего дв? нед?ли — не рискую, конечно, выступать съ р?шающими предложеніями... Но, съ другой стороны, я недавно съ воли, и я хорошо знаю т? новыя формы соціалистической организаціи труда (о, Господи!), которыя пров?рены опытомъ милліоновъ ударниковъ и результаты которыхъ мы видимъ и на Дн?простро?, и на Магнитостро?, и на тысячахъ нашихъ пролетарскихъ новостроекъ (а опытъ сотенъ тысячъ погибшихъ!..) Поэтому я, принимая, такъ сказать, за основу интересное (еще бы!) предложеніе тов. Нас?дкина, считалъ бы нужнымъ его уточнить.

Я поднялъ голову и встр?тился глазами со Стародубцевымъ. Въ глазахъ Стародубцева стояло:

— Мели, мели... Не долго теб? молоть-то осталось...

Я посмотр?лъ на Якименко. Якименко отв?тилъ подгоняющимъ "ну"...

И вотъ изъ моихъ устъ полились: Уточненіе пунктовъ договора. Календарные сроки. Коэффиціентъ выполненія. Контрольныя тройки. Буксиръ отстающихъ. Соціалистическое совм?стительство лагерной общественности. Выдвиженчество лучшихъ ударниковъ...

Боюсь, что во всей этой абракадабр? читатель не пойметъ ничего. Им?ю также основаны полагать, что въ ней вообще никто ничего не понимаетъ. На извилистыхъ путяхъ генеральной линіи и пятил?токъ все это обр?ло смыслъ и характеръ формулъ знахарскаго заговора или завываній якутскаго шамана. Должно д?йствовать на эмоціи. Думаю, что д?йствуетъ. Посл? получаса такихъ заклинаній мн? лично хочется кому-нибудь набить морду...

Подымаю голову, мелькомъ смотрю на Якименко... На его лиц? — насм?шка. Довольно демонстративная, но не лишенная н?которой заинтересованности...

— Но, помимо аппарата самаго УРЧ, — продолжаю я, — есть и низовой аппаратъ — колоннъ, лагпунктовъ, бараковъ. Онъ, извините за выраженіе, не годится ни къ... (если Якименко выражался не вполн? литературными формулировками, то въ данномъ случа? и мн? не сл?дуетъ блюсти излишнюю pruderie). Люди новые, не всегда грамотные и совершенно не въ курс? элементарн?йшихъ техническихъ требованій учетно-распред?лительной работы... Поэтому въ первую голову мы, аппаратъ УРЧ, должны взяться за нихъ... Къ каждой групп? работниковъ долженъ быть прикр?пленъ изв?стный лагпунктъ... Каждый работникъ долженъ ознакомить соотв?тственныхъ низовыхъ работниковъ съ техникой работы... Тов. Стародубцевъ, какъ наибол?е старый и опытный изъ работниковъ УРЧ, не откажется, конечно (въ глазахъ Стародубцева вспыхиваетъ матъ)... Каждый изъ насъ долженъ дать н?сколько часовъ своей работы (Господи, какая чушь! — и такъ работаютъ часовъ по 18). Нужно отпечатать на пишущей машинк? или на гектограф? элементарн?йшія инструкціи...

Я чувствую, что — еще н?сколько "утонченій" и "конкретизацій", и я начну молоть окончательный вздоръ. Я умолкаю...

— Вы кончили, товарищъ...?

— Солоневичъ — подсказываетъ Богоявленскій.

— Вы кончили, товарищъ Солоневичъ?

— Да, кончилъ, гражданинъ начальникъ...

— Ну, что-жъ... Это бол?е или мен?е конкретно... Предлагаю избрать комиссію для проработки... Въ состав?: Солоневичъ, Нас?дкинъ. Ну, кто еще? Ну, вотъ вы, Стародубцевъ. Срокъ — два дня. Кончаемъ. Уже четыре часа.

Выборы a` la soviet кончены. Мы выходимъ на дворъ, въ тощіе сугробы. Голова кружится и ноги подкашиваются. Хочется ?сть, но ?сть р?шительно нечего. И за вс?мъ этимъ — сознаніе, что какъ-то — еще не вполн? ясно, какъ — но все же въ борьб? за жизнь, въ борьб? противъ актива, третьей части и ст?нки какая-то позиція захвачена.