ВОЛЬНОНАЕМНЫЕ

По полотну дороги шагали трое какихъ-то мужиковъ, одинъ постарше — л?тъ подъ пятьдесятъ, двое другихъ помоложе — л?тъ подъ двадцать-двадцать пять. Они были невыразимо рваны. На ногахъ у двоихъ были лапти, на ногахъ у третьяго — рваные сапоги. Весь ихъ багажъ состоялъ изъ микроскопическихъ узелковъ, в?роятно, съ хл?бомъ. На б?глецовъ изъ лагеря они какъ-то не были похожи. Подходя, мужики поздоровались со мной. Я отв?тилъ, потомъ старикъ остановился и спросилъ:

— А спичекъ н?тути, хозяинъ?

Спички были. Я вытащилъ коробку. Мужикъ перел?зъ черезъ канаву ко мн?. Видъ у него былъ какой-то конфузливый.

— А можетъ, и махорочка-то найдется?.. Я объ спичкахъ только такъ, чтобы посмотр?ть, каковъ челов?къ есть...

Нашлась и махорочка. Мужикъ бережно свернулъ собачью ножку. Парни робко топтались около, умильно поглядывая на махорку. Я предложилъ и имъ. Они съ конфузливой сп?шкой подхватили мой кисетъ и такъ же бережно, не просыпая ни одной крошки, стали свертывать себ? папиросы. Ус?лись, закурили.

— ДЈнъ пять уже не куривши, — сказалъ старикъ, — тянетъ — не дай, Господи...

— А вы откуда? Заключенные?

— Н?тъ, по вольному найму работали, на л?сныхъ работахъ. Да н?ту никакой возможности. Еле живы вырвались.

— Заработать собирались, — саркастически сказалъ одинъ изъ парней. — Вотъ и заработали, — онъ протянулъ свою ногу въ рваномъ лапт?, — вотъ и весь заработокъ.

Мужикъ какъ-то виновато поежился:

— Да кто-жъ его зналъ...

— Вотъ, то-то и оно, — сказалъ парень, — не знаешь — не мути.

— Что ты все коришь? — сказалъ мужикъ, — прі?хали люди служащіе, люди государственные, говорили толкомъ — за кубометръ погрузки — рупь съ полтиной. А какъ сюда прі?хали, хорошая погрузка — за полъ версты баланы таскать, да еще и по болоту. А хл?ба-то полтора фунта — и шабашъ, и бол? ничего, каши и той н?ту. Потаскаешь тутъ.

— Значитъ, завербовали васъ?

— Да, ужъ такъ завербовали, что дальше некуда...

— Одежу собирались справить, — ядовито сказалъ парень, — вотъ теб? и одежа.

Мужикъ сд?лалъ видъ, что не слышалъ этого зам?чанія.

— Черезъ правленіе колхоза, значитъ. Тутъ не поговоришь. Приказъ вышелъ — дать отъ колхоза сорокъ челов?къ, ну — кого куда. Кто на торфы подался, кто куда... И договоръ подписывали, вотъ теб? и договоръ. Теперь далъ бы Богъ домой добраться.

— А дома-то что? — спросилъ второй парень.

— Ну, дома-то оно способн?е, — не особенно ув?ренно сказалъ мужикъ. — Дома-то — оно не пропадешь.

— Пропадешь въ лучшемъ вид?, — сказалъ ядовитый парень. — Дома для тебя пироги пекутъ. Прі?халъ, дескать, Федоръ Ивановичъ, заработочекъ, дескать, привезъ...

— Да и трудодней н?ту, — грустно зам?тилъ парень въ сапогахъ. — Кто и съ трудоднями, такъ ?сть нечего, а ужъ ежели и безъ трудодней — прямо ложись и помирай...

— А откуда вы?

— Да мы Смоленскіе. А вы кто будете? Изъ начальства зд?шняго?

— Н?тъ, не изъ начальства, заключенный въ лагер?.

— Ахъ, ты, Господи... А вотъ люди сказываютъ, что въ лагер? теперь лучше, какъ на вол?, хл?бъ даютъ, кашу даютъ... (Я вспомнилъ девятнадцатый кварталъ — и о лагер? говорить не хот?лось). А на вол?? — продолжалъ мужикъ. — Вотъ теб? и воля: сманили сюда, въ тайгу, ?сть не даютъ, одежи н?ту, жить негд?, комары по?домъ ?дятъ, а домой не пускаютъ, документа не даютъ. Мы ужъ Христомъ Богомъ молили: отпустите, видите сами — помремъ мы тутъ. Отощавши мы еще изъ дому, силъ н?ту, а баланы самые легкіе — пудовъ пять... Да еще по болоту... Все одно, говорю — помремъ... Ну, пожал?ли, дали документъ. Вотъ такъ и идемъ, гд? хл?ба попросимъ, гд? что... Верстовъ съ пятьдесятъ на чугунк? про?хали... Намъ бы до Питера добраться.

— А въ Питер? что? — спросилъ ядовитый парень. — Накормятъ тебя въ Питер?, какъ же...

— Въ Питер? накормятъ, — сказалъ я. Я еще не видалъ прим?ра, чтобы недо?дающій горожанинъ отказалъ въ куск? хл?ба голодающему мужику. Годъ тому назадъ, до паспортизаціи, столицы были запружены нищенствующими малороссійскими мужиками — давали и имъ.

— Ну что-жъ, придется христорадничать, — покорно сказалъ мужикъ.

— Одежу думалъ справить, — повторилъ ядовитый парень. — А теперь что и было, разл?злось: домой голышемъ придемъ. Ну, пошли, что ли?

Трое вольныхъ гражданъ СССР поднялись на ноги. Старикъ умильно посмотр?лъ на меня: — А можетъ, хл?бца лишняго н?ту? А?

Я сообразилъ, что до лагпункта я могу дойти и не ?вши, а тамъ ужъ какъ-нибудь накормятъ. Я развязалъ свой рюкзакъ, досталъ хл?бъ, вм?ст? съ хл?бомъ лежалъ завернутый кусочекъ сала, граммовъ на сто. При вид? сала у мужика дыханье сперло.

"Сало, вишь ты, Господи Боже!" — Я отдалъ мужикамъ и сало. Кусочекъ былъ съ аптекарской точностью под?ленъ на три части... "Вотъ это, значитъ, закусимъ, — восторженно сказалъ мужикъ, — эхъ, ты, на что ужъ есесерія, а и тутъ добрые люди не перевелись"...

Вольнонаемные ушли. Б?лочка снова выглянула изъ-за еловаго ствола и уставилась на меня бусинками своихъ глазъ... Бусинки какъ будто говорили: что, культуру строите? въ Бога в?руете? науки развиваете? — ну, и дураки...

Возражать было трудно. Я од?лся, навьючилъ на спину свой рюкзакъ и пошелъ дальше.

Верстахъ въ двухъ, за поворотомъ дороги, я наткнулся на своихъ мужичковъ, которыхъ обыскивалъ вохровскій патруль: одинъ вохровцевъ общупывалъ, другой разсматривалъ документы, третій стоялъ въ шагахъ десяти, съ винтовкой на изготовку. Было ясно, что будутъ "пров?рять" и меня. Документы у меня были въ полномъ порядк?, но безчисленные обыски, которымъ я, какъ и каждый гражданинъ "самой свободной республики въ мір?", подвергался на своемъ в?ку, выработали, вм?сто привычки, какую-то особенно отвратительную нервную, рабью дрожь передъ каждою такой "пров?ркой", даже и въ т?хъ случаяхъ, когда такая "пров?рка" никакого р?шительно риска за собой не влекла, какъ было и въ данномъ случа?. И сейчасъ же въ мозгу привычный сов?тскій "условный рефлексъ": какъ бы этакъ извернуться.

Я подошелъ къ групп? вохровцевъ, сталъ, засунулъ руки въ карманы и посмотр?лъ на все происходящее испытующимъ окомъ:

— Что, б?гунковъ подц?пили?

Вохровецъ недовольно оторвался отъ документовъ.

— Чортъ его знаетъ, можетъ, и б?гунки. А вы кто? Изъ лагеря?

Положеніе н?сколько прояснилось: вохровецъ спросилъ не грубо: "вы заключенный", а "дипломатически" — "вы не изъ лагеря?"

— Изъ лагеря, — отв?тилъ я административнымъ тономъ.

— Чортъ его знаетъ, — сказалъ вохровецъ, — документы-то какіе-то липоватые...

— А ну-ка, покажите-ка ихъ сюда...

Вохровецъ протянулъ мн? н?сколько бумажекъ. Въ нихъ нелегко было разобраться и челов?ку съ н?сколько большими стажемъ, ч?мъ вохровецъ. Тутъ было все, что навьючиваетъ на себя многострадальный сов?тскій гражданинъ, д?йствующій по принципу — масломъ каши не испортишь: чортъ его знаетъ, какая именно бумажка можете показаться наибол?е уб?дительной носителямъ власти и нагановъ... Былъ же у меня случай, когда отъ очень непріятнаго ареста меня спасъ сезонный жел?знодорожный билетъ, который для "властей" наибол?е уб?дительно доказывалъ мою самоличность, и это при наличіи паспорта, профсоюзной книжки, постояннаго удостов?ренія газеты "Трудъ", ея командировочнаго удостов?ренія и ц?лой коллекціи бумаженокъ бол?е мелкаго масштаба. Исходя изъ этого принципа, одинъ изъ парней захватилъ съ собой и свид?тельство Загса о рожденіи у него дочки Евдокіи. Евдокія помогала плохо: самый важный документъ — увольнительное свид?тельство было выдано профсоюзомъ, а профсоюзъ такихъ удостов?реній выдавать не им?етъ права. И вообще бумажка была, какъ говорилъ вохровецъ, "липоватая". Во многихъ м?стахъ СССР, не везд?, но почти везд?, крестьянинъ, отлучающійся за пред?лы своего района, долженъ им?ть увольнительное удостов?реніе отъ сельсов?та: они обычно выдаются за литръ водки. За какой-то литръ получилъ свою бумажку и этотъ парень, по лицу его видно было, что за эту-то бумажку онъ боялся больше всего: парень стоялъ ни живъ, ни мертвъ.

— Н?тъ, — сказалъ я чуть-чуть разочарованнымъ тономъ, — бумаги въ порядк?. Съ какихъ вы разработокъ? — сурово спросилъ я мужика.

— Да съ Массельги, — отв?тилъ мужикъ робко.

— А кто у васъ тамъ прорабъ? Кто предрабочкома? — словомъ, допросъ былъ учиненъ по всей форм?. Вохровцы почувствовали, что передъ ними "лицо административнаго персонала".

— Обыскивали? — спросилъ я.

— Какъ же.

— А сапоги у этого снимали?

— Н?тъ, объ сапогахъ позабыли. А ну, ты, сымай сапоги...

Въ сапогахъ, конечно, не было ничего, но бумажка была забыта.

— Ну, пусть топаютъ, — сказалъ я, — тамъ на Званк? разберутся.

— Ну, катись катышкомъ, — сказалъ старикъ изъ вохровцевъ. Патруль повернулся и пошелъ на с?веръ, документовъ у меня такъ и не спросилъ, мы съ мужичками пошли дальше на югъ. Отойдя съ версту, я сд?лалъ парнишк? свир?пое внушеніе: чтобы другой разъ не ставилъ литра водки, кому не нужно, чтобы по пути отставалъ на полверсты отъ своихъ товарищей и, буде посл?дніе наткнутся на патруль, нырять въ кусты и обходить сторонкой. Что касается линіи р?ки Свирь и Званки, то тутъ я никакихъ путныхъ сов?товъ дать не могъ, я зналъ, что эти м?ста охраняются особенно свир?по, но бол?е подробныхъ данныхъ у меня не было. Парень им?лъ видъ пришибленный и безнадежный.

— Такъ в?дь никакъ же не отпускали, я тамъ одному, д?йствительно поставилъ — не литръ, на литръ денегъ не хватило — поллитра, разв?-жъ я зналъ...

Мн? оставалось только вздохнуть. И этотъ мужикъ, и эти парни — это не Акульшинъ. Эти пропадутъ, все равно пропадутъ: имъ не только до Свири, а и до Петрозаводска не дойти... Пожилой мужичекъ былъ такъ растерянъ, что на мои сов?ты только и отв?чалъ: да, да, какъ-же, какъ-же, понимаемъ, понимаемъ, но онъ и плохо слушалъ ихъ, и не понималъ вовсе. Парень въ сапогахъ жалобно скулилъ на свою судьбу, жаловался на жуликовъ изъ рабочкома, зря вылакавшихъ его поллитровку, ядовитый парень шагалъ молча и свир?по. Мн? стало какъ-то очень тяжело... Я распрощался со своими спутниками и пошелъ впередъ.