4.

4.

В воскресенье все заняты: кроме повседневной бесконечной работы — топка, покупки, стряпня, мытье посуды, уборка, еще накапливаются разные дела и откладываются до выходного. Сережа до завтрака сбегал, — это его выражение, — на базар. Клава и Галя отправились на толкучку в надежде купить что-то из вещей. Нина сходила в магазин и занялась постирушкой, я выгреб золу, принес дрова и уголь и наносил воду.

За завтраком Нина стала подниматься из-за стола, но Лиза ее остановила:

— Сиди, сиди. Принесут без тебя.

Встала и вышла Галя. За столом — непонятное оживление.

— А Петя ничего не знает! — сказала Галя, поставив на стол кофейник. — Надо ему рассказать.

— Расскажи, — сказала Нина.

— Я плохо рассказываю, — ответила Галя. — У меня получается неинтересно. Лучше пусть кто-нибудь другой расскажет.

Рассказал Сережа. Шли бои за Харьков. Завтракали под нескончаемую канонаду. Нина вышла за кофейником, и сразу донесся ее крик. Побежали к ней, успели понять, что она опрокинула на себя кофейник, и в эти же секунды в столовой раздался сильный грохот. Бросились в столовую — ничего не видно: мгла из белой пыли и на полу возле стола обломки кирпича, штукатурки, битая посуда, увидели, что все уцелели, только Нина обварила ногу. Оказали ей первую помощь, уложили на лизину кровать, вернулись в столовую и, сколько ни смотрели, не видели никаких повреждений: стены, потолок, окна — все цело. Наконец, Сережа оттянул в сторону, как маятник, висящее над столом между окнами зеркало. За ним в стене зияла круглая дыра с рваными краями.

Зеркало висело на своем месте. Оно большое — от потолка до стола, всегда чуть наклоненное вперед, толстое, на толстой доске и очень тяжелое — во время ремонта квартиры его снимали с костыля вдвоем, Сережа и отец, а когда несли, Лиза поддерживала его верх. Я удивился:

— Как же оно уцелело?

— Спроси что-нибудь полегче, — ответила Клава.

Сережа поднялся, нагнулся над столом и провел пальцем по нижней кромке зеркала.

— Здесь был мел, — сказал он, — а на потолке — полоска от удара. А задняя стенка сильно поцарапана. Почему оно не разбилось? Изделие прошлого столетия, сработано добротно. Досталось мне по наследству. Нынешнего производства разбилось бы вдребезги. Другого объяснения не нахожу.

Сережа оттянул зеркало в сторону, и я увидел на стене круглое белое пятно, немного отличающееся от белой стены.

— Если бы зеркало разбилось, вряд ли ты застал бы здесь всех нас, — сказала Нина.

— Все становятся суеверными, — сказал Сережа. — Так было и в прошлую мировую войну, и особенно — в гражданскую.

— Церкви полны народа, — сказала Лиза. — Давно так не было.

— Представь, в церкви видишь и молодежь, и военных, — сказала Клава. — А у вас там ходят в церковь?

— Не знаю, как в Челябинске, а в Подуральске церкви нет. Конечно, нет и мечети, хотя в городе много башкир и узбеков — по трудовой повинности. Сережа, а кто заделал пробоину?

— Я заделал. Там работы — с гулькин нос.

— А где ты взял зеленый кирпич?

— Домов, облицованных таким кирпичом, много, есть и разрушенные. Оттуда и носил.

— Носил? У тебя же есть тачка.

— Грузить на тачку побоялся: могли обвинить в хищении, а положить пару кирпичей в портфель — никто и внимания не обратит. Да их совсем немного нужно — только на облицовку. А красный кирпич у нас есть еще с тех пор, когда ты города строил. Вот теперь тебе работы будет! Слушай, — Сережа улыбался. — Женя Курченко освобождал Харьков?

— Да, участвовал в освобождении.

— Он артиллерист?

Несколько секунд тишины, а потом взрыв смеха. Давно не слышал здесь такого продолжительного смеха.

Еще когда получил первое письмо с Сирохинской, представил себе, как все разместились в такой маленькой квартире, и почти угадал: Юровские, как всегда, — в своей комнатке. В первой, проходной, комнате с окнами на веранду, где за занавеской спала Галя, поместилась и Нина. Значит, Клаве досталась моя кровать в столовой у окна, памятного мне с детства. Оказалось, что Галя уступила Клаве свою кровать, а сама заняла мою. Я теперь спал на раскладушке по другую сторону стола. В такой тесноте жило подавляющее большинство. Не знаю, как складывалась жизнь у других в таких условиях, у нас же, если что-либо кого-либо и раздражало, — а не раздражать не могло, — то все умели сдерживать себя и не проявлять раздражения.

Они быстро устают и не упускают возможности полежать, а Сережа по своему обыкновению засыпает минут на пятнадцать-двадцать и снова на ногах. И сейчас, проснувшись, плотно закрыл за собою дверь в кухню-переднюю, и оттуда доносится мягкое постукивание: это он чинит чью-то обувь. Лиза лежа читает. Я сел возле нее. Она положила книгу рядом с собой и сдвинула очки на лоб.

— А где вы берете книги?

— Уже открылась наша районная библиотека. Помнишь — имени Некрасова? Она в той же халупе. Галя туда заглядывает, только там сейчас мало чего интересного. Я больше классиков предпочитаю. От зараз з великим задоволенням читаю Грiнченка. Пам’ятаєш його оповiдання «Сам собi пан»?

— Пам’ятаю. Тiльки ж Грiнченко заборонений.

— Так це наша книжка, її колись ще твiй батько купив.

— Лиза! Я хотел тебя спросить: от чего умер Михаил Сергеевич? Не от голода?

— Что ты, Господь с тобой! Он же не чужой нам был. А было это так. Миша пообедал с нами и собрался домой полежать — ему нездоровилось. Мы предложили ему полежать у нас — у нас тепло, но он сказал, что дома протопил, и ушел, а вскоре прибежала соседка и сказала, что он лежит на снегу. Кинулись, а он уже мертвый. Владимир Степанович говорил, что у Миши кроме астмы была еще серьезная сердечная недостаточность, и что умер он, наверное, от этого.

— Владимир Степанович жив?

— Пока жив и работает все в той же больнице. Только он уже не тот, что был раньше. Сломали жизнь старику.

— Старику?

— Да по возрасту он еще не старик, а выглядит как старик. И глаза у него, как бы тебе объяснить, потухшие. Боюсь, не жилец он на этом свете. Ты только не подумай, рук на себя не наложит — он верующий, но, понимаешь, не держится он уже за эту жизнь, ничего его к ней не привязывает.

— А работа? Он же хороший врач и его ценят.

— Врач он, конечно, хороший, опытный, но, посуди сам, разве для полной жизни одной работы достаточно? А что касается того, что его ценят, тут уж кого как. Нашелся же мерзавец, а может и мерзавцы, написавшие донос, что он сотрудничал с немцами. Как только земля таких держит! Чем он им поперек дороги стал?

— Да ничем. Просто они хотели этим доносом показать свою бдительность, выдвинуться и сделать хоть какую карьеру. Ты вспомни, сколько людей еще до войны ни за что, ни про что пострадало от таких доносов, многие и погибли. Если у человека или нет никаких данных, чтобы в каком-то деле выдвинуться, или лень для этого потрудиться, то вот он и готов на любую подлость, а у нас это еще и поощряют: пусть донос не подтвердился, все равно такой человек пригодится — исполнит другую, порученную, подлость. Донос на Кучерова, конечно, не подтвердился?

— Конечно, не подтвердился, но нервы ему потрепали больше, чем Сереже. Сережу вызывали только в НКВД, а Володю еще таскали и по ведомству здравоохранения — горздрав, облздрав, точно тебе не скажу, спроси Сережу — он помогал Володе писать объяснения. Владимира Степановича еще и на какое-то время отстраняли от работы, пока это дело тянулось. Так что настроение у него — сам должен понимать. Но народ на Качановке к нему по-прежнему хорошо относится, что правда — то правда.

— У вас бывает?

— Приходит изредка, говорит — много работы. Иногда приносит продукты, говорит — кроме вас у меня никого не осталось. Попробуй тут отказаться!

— А доктор Певзнер? Не знаешь — вернулся из эвакуации?

Лиза посмотрела мне в глаза, закрыла свои, помолчала и тихо сказала:

— А он никуда не уезжал. Почему — не знаем: наше знакомство было шапочное. Когда пришли немцы, в один из первых дней я его встретила. Он молча поклонился, а я от неожиданности, — думала, что он уехал, — растерялась, не знала что сказать и, как последняя дура, спросила: «Вы к больным?» Он ответил: «К больным», помолчал, добавил: «Прощайте. Не поминайте лихом» – и ушел.

Лиза отвернулась к стене, вытерла слезы и, поворачиваясь ко мне, сказала:

— Такое не заживает. — Помолчала и вдруг: — Два сапога — пара.

— Ты о ком?

— Да о наших большевиках и немецких... как их... национал-социалистах. Одним миром мазаны. Насилие и жестокость, насилие и жестокость. Ты закон Божий помнишь?

— Кажется, еще помню.

— Царя Ирода помнишь?

— Помню.

— Умертвил всех младенцев мужского пола, а Христос уцелел. В древнем Риме, языческом, как истязали первых христиан, а христианство распространилось по всей земле, и язычников не стало. Испанская инквизиция как свирепствовала, искореняя ересь. Из ересей выросли новые религии, а что осталось от инквизиции? Наполеон сколько горя и бед принес своим воинам и умер, ничего не добившись. Так всегда было, потому что насилием и жестокостью ничего не добьешься. Сколько ни мучь людей, ни издевайся над ними, сколько их ни уничтожай — все без толку. И большевики, и эти нынешние немцы ничего не добьются и уйдут в небытие. Верю я в это, Петя, крепко верю. Бог долго терпит, да правду видит.

— Лиза! Бог правду видит, да не...

— А мне больше по душе как я сказала, и никакого греха тут нет.

Только вышел от Лизы, Нина, приложив к губам палец, взяла меня за рукав и потянула к себе, легла и похлопала ладонью по кровати — где мне сесть. На другой кровати спала Клава.

— Поговорим тихонечко, чтобы не разбудить. Расскажи, как вы с Федей жили в Нальчике.

Федя пишет, что жили дружно, но никаких подробностей я не знаю, а мне интересно.

Я стал рассказывать об этой нашей жизни и когда говорил о чем-нибудь интересном, веселом, приятном, Нина тихо смеялась.

— Сначала я так жалела, что не поехала вместе с Федей, — сказала она, — а когда немцы взяли Нальчик, я уже и не знала — жалеть мне или не жалеть, но что Федя в Нальчике не остался, в этом я была уверена. Как ты думаешь — правильно я сделала или неправильно, что не уехала с Федей?

— Нина! Да разве судьбу угадаешь? Только и остается думать: что ни делается — все к лучшему.

— Нет, не все к лучшему.

Проснулась Клава, села, прислушалась, подключилась к разговору, и стала рассказывать о жизни вдвоем с Гориком при немцах, а потом вспомнила, как они жили вдвоем, когда их оставил Хрисанф. Я набрался храбрости и спросил:

— А к кому Хрисанф уходил?

— К молоденькой секретарше, пленил ее эрудицией и остроумием, — это он умел, — но скоро вернулся. Я его приняла ради Горика, но отношения были, конечно, уже не те.

— Клава, а Лиза — жена Горика, — о ней что-нибудь знаешь?

— Лиза погибла летом 42-го года на Изюм-Барвенковском направлении.

Вошла Галя, села рядом с Клавой и тоже включилась в разговор, на мой вопрос о Надежде Павловне сказала, что ей пришлось очень трудно, и она продала или поменяла на продукты все, что могла. Сейчас работает на прежнем месте бухгалтером. Вошла Лиза, села рядом с Галей, потом вошел Сережа и Нина поднялась, чтобы и Сереже было где сесть. Так мы и сидели трое на одной кровати, трое — на другой, друг против друга, и о чем только ни говорили, пока Лиза не спохватилась, что уже поздно, а она еще и ужин не готовила.

— Сиди, ты сегодня уже настряпалась, — сказала Клава. — Я приготовлю, только ты покажи где...

— Ну, пойдем, — сказала Лиза и, обернувшись: — Я сейчас вернусь.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >