21.

21.

Весь преподавательский состав, как на подбор, — хорош, без единого исключения. Уважением и симпатией пользовался заведующий учебной частью Василий Лаврович Корецкий — доброжелательный, веселый, остроумный. Отделение сильных токов готовило электромонтеров, и с начала учебного года наряду с общеобразовательными предметами пошли и специальные. Общеобразовательные давались мне легко, по ним я занимался с удовольствием, специальные — туго, ни удовольствия, ни даже интереса у меня они не вызывали. Дома, отвечая на вопрос о том, как идут мои занятия, в этом признался. Отец удивился.

— Ты же любишь математику?

— Люблю и занимаюсь по ней хорошо.

— А по физике?

— С физикой все благополучно.

— Странно: все технические дисциплины основаны на математике и физике. Непонятно, почему они тебе трудно даются.

— Не привык к точным наукам, — сказал Сережа. — Со временем привыкнешь, и пойдут они у тебя хорошо.

Со временем привык, зачеты сдавал, но выше среднего уровня не поднялся, и интереса у меня наши точные науки не вызывали. Не лучше и с практическими занятиями. Первая наша мастерская — слесарная, первое задание — уменьшить напильником толщину пластинки до заданного размера. Очень пожилой, очень строгий и с очень смешным произношением мастер рассматривает мою пластинку и спрашивает:

— Ви морэ видели?

— Не видел.

— Но Лопань ви, конечно, видели. А зиб на воде видели? — изображает пальцами зыбь.

— Такая зиб на вашей пластинке. У вас же напильник танцует. Что ви ему напеваете? Напевать будете тогда, когда ваши руки сами привыкнут делать как надо. А сейчас сосредоточьте все свое внимание на напильнике, чтобы он у вас не качался. Сейчас я вам покажу. Станьте сбоку, присядьте и смотрите на напильник. Вот так, вот так. Поняли? А теперь давайте ви, а я буду смотреть.

Приседает и сразу же говорит:

— Ви это нарочно меня дразните или ви такой уродились?

Со временем пошли у меня и практические занятия, но и в них я выше среднего уровня не поднимался, и удовольствия они мне не доставляли.

Состав нашего курса оказался настолько разношерстным, что за время нашего учения он так и не сложился в коллектив, как это было в школе, и всегда распадался на обособленные группы. Абсолютное большинство — тихенькие, на вид скромненькие, не привлекающие к себе внимания мальчики и девочки, — их и группой не назовешь: держатся чаще всего парами и мало общаются с другими. Учатся по-разному: некоторые — хорошо, большинство — средне, многие — очень слабо. Одна такая пара — дочки наркомов Дудник и Затонская, выделяются только регулярными опозданиями на занятия. Группой держались великовозрастные, старше нас года на два — их уже мальчиками и девочками не назовешь. Парни относились к нам снисходительно-презрительно, курили и сквернословили, девушки относились к нам снисходительно-покровительственно. Обособленно ото всех держались комсомольцы, тоже старше нас — несколько парней и ни одной девушки. Группа небольшая, занятая какими-то своими делами, всегда чем-то озабоченная и что-то обсуждающая. Парни эти были всякие — и симпатичные, и неприятные.

Быстро сколотилась и сдружилась компания — ребята разбитные, общительные — все больше дети служащих, успешно одолевшие конкурс, а, значит, с прочными знаниями и легко учившиеся. Состав этой группы не был постоянен — к ней влекло то одних, то других из того большинства нашего курса, которое в этой группе получило название — болото, по аналогии с названием большинства во французском конвенте. Неизменным оставалось ядро этой компании — семь человек, включая и меня.

В ядре был Изя Колосович — высокий, худючий, сутулящийся мальчик, с правильными, красивыми чертами лица и постоянными черными пятнами вокруг глаз. Из нескольких человек нашего выпуска, державших экзамены в эту профшколу, приняли только нас двоих. Полное имя Изи было Израиль, но у нас быстро сделали другое полное — Изъян, и так оно пристало, что иначе к нему не обращались, и даже находились считавшие это имя настоящим. Изъян еще со школы был моим постоянным собеседником на отвлеченные, но волнующие темы, и бывало, выйдя вовремя из профшколы, и обсуждая, к примеру, вопрос о том, как победит революция в Германии и Китае, и тогда с нашей революционностью, немецкой техникой и колоссальным населением Китая никто нас победить не сможет, Изъян и я поздновато расходились по домам. Учился Изъян, как и в семилетке, хорошо и ровно по всем предметам, но в слесарной мастерской работал не лучше меня. У нас дома поражались его худобе, и Лиза старалась его покормить.

Всех постоянных членов нашей группы помню хорошо. Миша Гордон — единственный ребенок в культурной семье. Хорошо учился, по специальным предметам — один из лучших, а в мастерской — получше меня. Маленький, худенький, с круглыми глазами и тонким горбатым носом. Я прозвал его — Птицоида, а он в ответ меня — Горелоида, эти прозвища за нами закрепились, и, конечно, мое скоро переделали в Гарилоид. Иду на занятия — догоняю Изъяна, с Изъяном нагоняем Птицоиду.

— Откеле, умная, бредешь ты, голова? — приветствует Изъян Птицоиду.

— Осел приветливо спросил, — отвечает Птицоида.

Вдвоем с Птицоидой идем по главной аллее городского парка и видим перед собой ряд наших великовозрастных соучеников.

— Эй, осел! — кричит Птицоида. Весь ряд оборачивается.

Я думал — там только один осел, — говорит Птицоида. У нас дома Птицоида произвел впечатление скромного и благовоспитанного мальчика. У кошки Насти был очередной выводок, и Миша попросил рыжего котенка, из которого вырос ярко-оранжевый кот с шерстью, волочившейся по полу. Когда-то я безуспешно пытался гипнотизировать Настю, а вот Птицоида выдрессировал своего кота: смазывал пуговицы валерьянкой, и кот такие пуговицы откусывал, а потом стал откусывать и без валерьянки. Приходят к родителям гости, и — «Ах, какой кот! Кис, кис!..» Кот охотно прыгает на колени, откусывает пуговицу и удирает...

Толя Имявернов, на год старше нас. Высокий, стройный, красивый: правильные черты лица, прямой, чуть вздернутый нос. Всегда аккуратно одет и гладко причесан на прямой пробор, не то, что мы, растрепы. По какому-то случаю я сказал, что у меня прическа — а la Барбюс, а в ответ от еще одного гладкопричесанного получил: а la барбос. Толя — сдержанный, никогда не повышающий голос, немного чопорный, остроумный, язвительный и скептический. Его называли — Токочка. Из таких мальчиков обычно вырастают люди, о которых говорят: рафинированный интеллигент. Жили Имяверновы в Липовой роще — ближайшем дачном поселке, сливающимся с Ясной поляной, где находился мой детский дом.

Мой тезка Петя Гущин — крепко сбитый, пожалуй, — самый сильный на нашем курсе, если не во всей профшколе, добродушнейший парень, очень близорукий — всегда в очках с толстеннейшими стеклами. Он нас изумлял тем, что, по случаю, часто цитировал, — не напевал, а именно цитировал, — старинные романсы или арии: «Тебя я видела во сне и дивным счастьем наслаждалась», «Были когда-то и мы рысаками», «Вдали от шума городского» и тому подобное. Но еще больше он нас изумлял, когда вдруг цитировал такие романсы ни с того, ни с сего... У него были золотые руки: любую физическую работу выполняет легко, хорошо и быстро, на практических занятиях — вне конкуренции. Не помню, кто его окрестил нелепейшим именем — Пекса, но оно к нему так прилипло, что даже в его семье укоренилось. Между прочим, он единственный в нашей компании из рабочей семьи: его отец — паровозный машинист и старый революционер-меньшевик, на вид очень суровый. Вот, написал об этом и вспомнил: а ведь никого из нас ни социальное происхождение, ни национальность совершенно не интересовали — принимались во внимание только личные качества. Из всех моих друзей той поры на Сирохинской больше всех любили Пексу. Однажды Сережа и я что-то мастерили. Пришел Пекса, сказал «Позвольте мне», очень быстро и ладно сам сделал, и Сережа бурно и долго им восторгался.

Таня Баштак — низенькая и плотненькая, почти всегда оживленная и задорная. У нее была удивительная способность говорить (хоть по-русски, хоть по-украински) четко, разборчиво, но так быстро, что не все успевали угнаться за ходом ее мыслей, и свое прозвище — скорострельная Танькетка она получила раньше всех. Занималась очень хорошо, а по специальным предметам — лучше всех. Мы с Таней быстро подружили, на лекциях сидели почти всегда вместе, понемногу развлекались и даже вдвоем сочиняли стихи, не оговорив даже тему, — две строчки — она, две — я. А после занятой вдвоем бродили часто, как с Изъяном, а о чем говорили — уже не вспомню. Входила в нашу компанию и подруга Тани — Люся Костенко, ничем не примечательная, с носиком пуговкой. Я был дружен со всеми из нашей компании, кроме Люси, а Таня только с Люсей и со мной. Таня мне нравилась, и порой мне казалось, что и я ей, но никогда об этом мы не заговаривали.

Приближался к нашей компании, но не входил в нее, державшийся сам по себе Ефрем Гурвиц, по прозванию Фройка. Маленький, смуглый, чертами лица напоминавший Пушкина; веселый выдумщик, непоседливый и темпераментный. Я запомнил его в тот день, когда перед вступительными экзаменами мы собрались во дворе профшколы: он единственный был в коротких штанишках. А теперь он рассказал мне, что до профшколы подрабатывал репетиторством и однажды во время занятий с девочкой, неожиданно для самого себя, — он сказал — нечаянно, — ее поцеловал. Она разревелась, и на этом репетиторство окончилось. На втором курсе мы будем проходить литейное дело, и Таня расскажет мне как Фройка, глядя на нее масляными глазами, воскликнет: «Ах, какие у тебя литейные закругления!» И Таня в присутствии других даст ему пощечину.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >