3.

3.

Самым трудным из курсовых проектов для многих и для меня оказался проект металлической фермы. Изрядно потрудившись, я благополучно его защитил и на экзамен по «металлу» явился вовремя. Май, тепло, зелено. Аудитория на втором этаже, окна открыты. Тяну билет и сижу над вопросами. Жираф отвечает и получает пять. Вдруг слышу голос грозного Бобика:

— Чего вы роетесь по карманам?

— Охота закурить, если не возражаете, — отвечает Сеня Рубель. Грозный Бобик к нему подходит, кладет на стол пачку папирос.

— Вот вам папиросы. — Кладет на стол коробку спичек. — Вот вам спички. Только не ройтесь в карманах.

Открывается дверь и входит директор с Мишей Гольдштейном, самым старшим нашим соучеником — он в то время был секретарем партийного комитета, они подходят к грозному Бобику, тихо с ним здороваются, и директор говорит Мише:

— Ну, тяни билет.

— Зачем билет? Зачем билет? — возражает Борис Давыдович, прикрывая билеты рукой. — Он уже тянул. — Потом растопыривает указательный и средний палец на левой руке и кладет на них карандаш. — Покажите где консоль.

— Миша колеблется, потом тычет пальцем в середину карандаша.

— Видите? — обращается Бобик к директору. — А вы говорите — тяни билет.

— Зачем ты меня привел? — обрушивается директор на Мишу. — Какой позор! Иди учи! Хоть бы к осени одолел...

Они уходят. Тишина. За окном, перекрывая щебетанье воробьев, раздается бас Жирафа: Лихтенвальд там правит бал! Люди гибнут за металл...

Грозный Бобик хохочет, мы улыбаемся и вздыхаем. Отвечаю по билету, а за дверью нарастает шум, крики, смех. Борис Давидович встает и распахивает дверь.

— Что за базар?

— Поздравьте Женю Гурченко: у него родилась дочь.

— Поздравляю. — Он трясет Женину руку, и тон у него непривычно мягкий. — Все благополучно? Зайдите-ка.

— Да я...

— Зайдите! — повторяет уже строгим голосом и, когда они заходят, ставит стул рядом со мной. — Садитесь. — Садится сам. — Что на тройку вы знаете, я не сомневаюсь. Тройка вас устроит?

— Да... Конечно!

Грозный Бобик проставляет в ведомость отметку, смотрит, улыбаясь, на Женю, и я в этот момент вижу, какие у него лучистые и добрые глаза. Получаю четверку, выхожу в коридор. Женя уже ушел. Меня окружают ожидающие очереди, спрашивают как сдал, с какими вопросами попался билет и какие были дополнительные. Услышав о дополнительных, кто листает, кто просит на них ответить, кто просит мои шпаргалки.

— Да пожалуйста. Надеешься воспользоваться?

— На всякий случай. Если уж нечего будет терять. Пользование шпаргалками, с каждым годом совершенствуясь, достигло высокого уровня.

Один из приемов: сесть у запертых дверей, — их двое-трое, но открыты одни, — записать вопросы, на которые не можешь ответить или задачи, которые не можешь решить, прикрепить бумажку с этими записями к угольнику или линейке, улучив момент, опустить на пол, ногой просунуть под дверь, и тем же путем получить ответы и решения. Если кто-нибудь из экзаменующихся умудрился перебросить на твой стол записку, и ее отправляешь таким способом в коридор. У грозного Бобика не проходили никакие способы, а садиться у закрытых дверей он не разрешал.

Выходит Вадик Чимченко, и по его распаренному и расстроенному виду понятно — экзамен не сдал.

— Зарезал на заклепках, — говорит он, разводя руками и застывая с открытым ртом. И добавляет: Кто бы мог подумать!

Ожидающие экзамен хватаются за конспекты, сдавшие ведут Вадика в пустую аудиторию, укладывают на стол, на его подошвах мелом рисуют заклепки, кто-то становится у его изголовья с крестом, наскоро сооруженным из поломанных рейсшин, с двух сторон по три человека скорбно склоняют головы и кто-то аппаратом Вадика фотографирует ему на память.

Экзамен у профессора Кошелева. Отвечаю:

— Как нам говорили, субъективный идеализм... Профессор меня останавливает:

— Вы всякий раз начинаете отвечать с этой фразы — «Как нам говорили». Вы, наверное, знаете о словах-паразитах, а у вас целая фраза такая. Постарайтесь обойтись без нее.

— А у меня нет других источников, — отвечаю я. Несколько секунд он молчит.

— Ах, вы вот о чем... Все равно не нужно так говорить. И прошу вас — не говорите так. — Еще помолчал. — Пожалуйста, так не говорите. – Еще помолчал. — Продолжайте.

Становится его жалко, и я отвечаю без этой фразы. Материал знаю и получаю пять.

Во время сессии Толя Мукомолов сказал мне, что при штурме Виипури погиб его старый друг.

— Вита Новиков?

— Да нет, другой, — наш общий с Витой друг, соученик по техникуму.

Июнь и июль — проектная практика. Как и прошлогодняя строительная, ей положено быть всего лишь ознакомительной. Борис Гуглий и маленький скромный Леша Возженов направлены во Львов, в только что открытый филиал Гипрограда. Кажется, большинство проходило практику в Харькове. Меня направили в один из институтов, проектировавших промышленные предприятия. Какой отраслью там занимались – забылось быстро, работал в отделе, в котором проектировали объекты жилищно-гражданского строительства и поселки для этих предприятий. Отдел перегружен, сроки выполнения под угрозой срыва, и я сразу почувствовал обстановку напряженную и нервную. Больше всего меня заинтересовали поселки, и я по собственной инициативе предложил схему планировки одного из них, до которого не доходили руки. Схему одобрили, мне предложили принять участие в разработке этого проекта и зачислили исполняющим обязанности архитектора. С удовольствием работал и получал зарплату.

Есть свободное время — можно проследить за событиями. А события, — да какие! — барабанят по голове — успевай поворачиваться и изумляться. Событий так много, что теперь, через полстолетия, я вряд ли не перепутаю их очередность. Наводить справки? Уточнять? Какую страну, к примеру, Германия оккупировала немного раньше, какую — немного позже? Это дело историков, не имеющее никакого отношения к моим запискам.

Германские войска вдруг перешли в наступление, и... ах!.. Французская армия разгромлена и бежит. Париж объявлен открытым городом и сдан без боя, потоки беженцев на юг. В курортном городке обосновалось марионеточное французское правительство, и вот — предмет изумления: во главе этого правительства прославленный в первую мировую войну маршал Петен — национальный герой Франции. И новое — ах!.. Италия оттяпала у Франции Ниццу. В помощь Франции Англия высаживает войска в Дюнкерке, и вдруг: войска разгромлены, сброшены в Ла-Манш и с огромными потерями возвращаются в Англию.

Принимают ли европейские страны требования Гитлера о размещении у них немецких войск, — как советские в Прибалтике, — или отвергают, результат один: Германия оккупирует одну страну за другой, иногда обходясь и без ультиматумов. Карту Европы я помню и хорошо представляю как она сейчас выглядит. Фашистская Германия в новых границах, с присоединенными Австрией, Чехией, половиной Польши и западными областями Франции, — самое большое западноевропейское государство с наиболее развитой промышленностью и военной мощью, превышающей мощь остальной Европы. Военные союзники Германии: Италия, Венгрия, Румыния, Болгария и маленькая Словакия, созданная при помощи Гитлера после захвата Чехословакии. Страны с тоталитарными режимами — Испания, Португалия и Советский Союз — в тесных дружеских отношениях с Германией, а если верить радио Софии, то и Финляндия.

Если не считать того обстоятельства, что немецкие войска хорошо увязли в Югославии и Албании, напоровшись на мощное партизанское сопротивление, то в состоянии войны с Германией находится одна Великобритания. Из всех остальных стран Европы только три — Швейцария, Швеция и Ирландия – пока еще сохраняют независимость и соблюдают нейтралитет.

С оккупированных территорий, расположенных поближе к Великобритании, немецкая авиация жестоко ее бомбит. К сбрасываемым бомбам добавились летающие ракеты — новый вид оружия. Иx пусковые установки — на берегу Ла-Манша. Полностью разрушен город Ковентри, и появился новый глагол — ковентировать. Мне этот термин кажется циничным, а наша пресса его чуть ли не смакует.

Опубликованы указы, — теперь сказали бы — пакет указов, — Президиума Верховного Совета СССР. Установлен восьмичасовой, — вместо семичасового, — рабочий день, установлена семидневка, — вместо шестидневки, — рабочая неделя с днями отдыха по воскресеньям. За опоздание свыше 20 минут — под суд, наказание — принудительные работы с удержанием части заработной платы. За прогул — под суд, наказание — тюремное заключение. За укрывательство прогула и опоздания — под суд. Разрешается любого работающего по найму без его согласия переводить на другое предприятие или в другую организацию и в любой другой населенный пункт; за отказ — тюремное заключение. Запрещается увольнение по собственному желанию; за самовольный уход — тюрьма. Я уверен, что эти указы означают одно — запахло войной. Но с кем мы будем воевать? Часто с работы иду пешком, хотя бы часть дороги, иногда встречаю соучеников, теперь они жалуются как трудно высидеть шесть дней по восемь часов. Я же не замечаю как летит время — хватает работы: меня часто отрывают на более срочные или более важные объекты, а так хочется закончить проект поселка!

Румынии объявлен ультиматум, и на другой день Красная Армия, не встречая сопротивления, уже занимала Бессарабию и Северную Буковину. Захват Бессарабии, населенной в большинстве молдаванами, обоснован тем, что до революции она входила в состав Российской империи. Как тут не вспомнить: «Вiд молдаванина до фiна на всiх язиках все мовчить, бо благоденствує». Захват Северной Буковины, населенной преимущественно украинцами, — компенсация за многолетнюю оккупацию Бессарабии. Это событие навело на многие мысли. Румынское правительство — профашистское, в дружбе и союзе с Гитлером, и без его согласия Сталин не решился бы оттяпать часть румынской территории. Значит, и это входило в их сговор… Вторжение в Румынию — не та война, ради которой стоило принимать драконовские указы. Так с кем же мы готовимся воевать? Неужели в союзе с Гитлером?.. И, наконец, было бы глупо надеяться, что Сталин заинтересован в объединении украинских земель, у него это — лишь одна из маскировок каких-то своих целей.

Мой путь с работы лежит через городской сад им. Шевченко мимо овражка, поросшего лесом, — в нем летний шахматный клуб. Наверное, этот клуб работает по вечерам и в выходные — когда я прохожу мимо него, оттуда доносится стук костяшек домино, и однажды после удара я услышал возглас «Гитлер!», а через несколько ударов и «Муссолини!» Спустился вниз, примкнул к зевакам-болельщикам и вскоре увидел, что Гитлер — это дубль-шесть, а Муссолини — это дубль-пять, а когда уходил кто-то сделал крышу, и я услышал: «Дюнкерк».

Дома выхожу на крыльцо и ясно представляю, почти вижу, бегающего по двору малыша в коротких штанишках — моего сына. Переписка с Люсей давно заглохла.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >