17.

17.

Особенности школы тех лет: ни формы, ни дневника, ни родительских собраний. Школ не хватало, из них можно было исключать, и это, наверное, дисциплинировало, но я не помню ни случаев исключения, ни даже вызова родителей. Цифровых отметок не было, оценки знаний — такие: хор. (хорошо), уд. (удовлетворительно) и неуд. (неудовлетворительно). Очень мало комсомольцев и пионеров, в нашей группе — ни одного. Не было экзаменов — ни переводных, ни выпускных.

Истории, как предмета, не существовало. Было обществоведение, в состав которого входили краткий курс истории России (с учебником Покровского), краткий курс истории Украины (тоже с учебником, в котором я помню портрет Мазепы) и краткие, выборочные сведения из общей истории без каких-либо учебников. Мы учили, что патриотизм — предрассудок, насаждаемый буржуазией в своих классовых интересах. Признавался только пролетарский интернационализм. Мы пели:

Наш паровоз летит вперед,

Даем мы старшим смену

И паровозу полный ход

В Париж, Берлин и Вену.

Отец купил мне двухтомную «Историю России в жизнеописании ее главнейших деятелей» Костомарова. Я читал ее с большим интересом, внимательно, и все мои знания событий из истории России и Украины очень долгие годы были ограничены сведениями, почерпнутыми в этих книгах. Взрослым я спросил у отца, почему он купил именно Костомарова. Отец ответил:

— Купил то, что смог достать.

— А если бы мог выбирать?

— Пожалуй, все равно купил бы Костомарова.

— А почему?

— Из всех серьезных авторов Костомаров, пожалуй, писал наиболее популярно, а для твоего возраста это было важно.

— А гимназический учебник?

— Ой, нет! Он, как бы это сказать? Очень уж тенденциозен.

Горький — мелкобуржуазный писатель. Только после возвращения в Советский Союз он стал основоположником пролетарской литературы и социалистического реализма. Произведений Достоевского не проходили: реакционный писатель, мракобес. Чехов ограничивался «Ванькой Жуковым», «Спать хочется», «Хамелеоном» и «Человеком в футляре». Чехов — аполитичный пессимист. Есенин — мещанский поэт и носитель кулацкой идеологии. Куприна я знал только потому, что он был в библиотеке деда Коли. О существовании Бунина не подозревал. Украинская литература подавалась честнее: из нее не были исключены ни Панько Кулiш, ни Грiнченко, ни Винниченко. Рассказ Винниченко «Хведько халамидник», включенный в школьную хрестоматию, запомнил на всю жизнь.

Преподаватели – бывшие учителя гимназий, — и очень хорошие, и посредственные, и совсем слабые. Самой никудышней была преподавательница немецкого. Ее никто не слушал.

Иногда вся группа гудела с закрытыми ртами. Тогда она закрывала глаза, молотила по столу кулаками, топала ногами и визжала.

Учился я хорошо. В школу ходил охотно. Когда болел — не мог дождаться выздоровления. Недисциплинированностью не отличался, заводилой не был, но и от компании не отставал. Только раз так разошелся, что боялся — как бы меня не исключили.

Дома никто не спрашивал, какие у меня оценки, не смотрели тетради, не интересовались, приготовил ли я уроки. Казалось, — предоставлен самому себе.

Зубрю названия японских островов. Сережа поднимает голову от своих бумаг.

— Это что за Хонсюк?

— Не Хонсюк, а Хонсю. Такой остров в Японии.

— Ишь ты, — Хонсюсю.

— Да не Хонсюсю, а Хонсю!

Ну и название! А какие там еще острова? Называю, Сережа переспрашивает и перевирает, я его поправляю, и вскоре, поправляя, уже не заглядываю в учебник.

В четвертой группе у нас была экскурсия на деревообделочный завод и задание — написать сочинение на тему «Что я видел на заводе». Папа говорит:

— Никогда не был на деревообделочном заводе. Ты уже написал сочинение?

— Написал.

— Не дашь почитать? Папа прочел и спрашивает:

— Там бревна пилят?

— Пилят.

— А как? Вот так? — движение рукой туда-сюда. — Вдвоем?

— Нет! Совсем не так. Там такая больша-ая круглая пила крутится. Подставляют бревно, она — рраз! — И готово.

— А доски делают?

— Делают.

— А как?

— Там есть такие длинные железные щели, к ним приставляют бревно и получаются доски, а по бокам — горбыли.

— Значит, все делают машины?

— Да, все делают машины.

— А опилки там есть?

— Много.

— А стружки?

— И стружек много.

— А их тоже машины убирают?

— Нет, их сметают в большие круглые корзинки, а корзинки уносят.

— А ты говоришь, что все делают машины.

— Так это только стружки и опилки! А все остальное делают машины.

— Ну, вот об этом и напиши. Это самое главное. А то, какие там окна — разве это главное?

— Так что, дописать?

— Да нет, лучше напиши заново. Совсем не обязательно много. Писать всегда надо о самом главном.

Написал и сам дал папе прочесть. Папа читал про себя, а в конце рассмеялся.

— Что? Опять не годится?

— Нет, нет! Хорошо написал, правильно.

Мое сочинение читали в классе как образцовое. С тех пор сочинения я писал с удовольствием и получал за них оценку — хор.

Однажды сказал папе, что получил неуд по геометрии. Папа просмотрел тетрадь, задал несколько вопросов и сказал, что я не знаю предыдущего материала.

— А я болел.

— Видишь ли, это в географии можно знать Африку и не знать Азии. А математика — такая наука, что если не будешь знать предыдущего материала, то не поймешь и следующий.

— Так что же делать?

— У тебя учебник есть?

— Есть.

— Садись и учи. Сначала.

— Как! Весь учебник?!

— Зачем же весь? Ты его читай с самого начала. Что знаешь — то знаешь, а что не знаешь, то и учи.

Посидел два или три вечера, выровнялся и дальше хорошо шел по математике. Вскоре после того, как я пошел в школу, Сережа спрашивает: в каком классе я сижу?

— На втором этаже.

— А какая дверь от лестницы?

— Не знаю.

— А ты посчитай. Посчитал и сказал Сереже.

— Так в этом классе и я учился. А какая парта? Сказал.

— Коричневая?

— Да, коричневая.

— Какое совпадение! И я сидел за этой партой.

Через год или два руководительница группы в целях укрепления дисциплины нас пересаживала. Дошла очередь до меня. Я взмолился:

— Пожалуйста, не пересаживайте меня на другую парту.

— Почему?

Тут сидел мой дядя, у которого я живу. Оставила меня на месте, отсадила соседа и на его место посадила девочку. Белокурая, сероглазая, с большими румянцами и большой косой. Но имя не соответствует внешности — Тамара. Через какое-то время мы влюбились друг в друга и, сидя рядом, переписывались. Писали так: вместо слов — начальные буквы, как Левин и Кити, хотя «Анну Каренину» еще не читали. Раз поцеловались. Но после школы, занятый своими делами и заботами, я забывал Тамару и вспоминал о ней только в школе.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >