22.

22.

Общественная жизнь напоминала школьную: бурные собрания с выборами, правда, уже без драк, еще более интересная стенгазета с произведениями наших поэтов и писателей с текстами вперемежку — то русским, то украинским. Заметно и отличие в общественной жизни: больше пассивных, ничем не интересующихся.

Стихи я уже не писал — мы с Изъяном вдвоем сочиняли фельетоны о жизни профшколы. Фельетоны были с элементами фантастики и даже мистики. Мы их подписывали псевдонимом, составленным из окончаний наших фамилий — Вичрелов. Иногда к нам присоединялся Птицоида, тогда псевдоним был другой — его я не помню. Фельетоны пользовались успехом, их автор какое-то время оставался неизвестным, но вскоре псевдоним расшифровали, и это вызвало поток шуток. Фройка сочинил эпиграмму, в которой обыграл и окончания наших фамилии. Он ее выкрикивал:

Вичрелов, Вичрелов —

Вот кумир для всех ослов!

Горекол, Горекол —

Двое, а один осел!

Эпиграмма, хоть и груба, но остроумна, обижаться не приходится, хотя кошки на душе малость поскребли, а Таня и Люся негодовали.

Конечно, были вечера самодеятельности. Выступал украинский хор с обновляемым, всегда интересным репертуаром, а самое большое удовольствие доставляли поэты и писатели, и среди них выделялись комсомолец нашего курса Яша Баш и второкурсник поэт Миша Хазин — нам нравились его пародии. Я их забыл, остались в памяти две строки:

Так выпьем чай. Да, выпьем чай!

Мы тоже пить умеем.

Миша дал мне почитать маленькую книжечку, приложение к «Огоньку», — пародии Архангельского «Парнас дыбом», и отрывки из этих пародий помню до сих пор.

На двухэтажном здании профшколы, стоявшем в глубине двора, была изумительная железная крыша: очень высокая, сложной конфигурации — с крутыми склонами и глубокими ущельями, в них хорошо прятаться. Крыша обнесена парапетом, на который можно облокотиться. Никто нам не препятствовал лазить через чердак на крышу, она была нашим летним клубом. Иногда смоешься с лекции на крышу и обязательно увидишь там и других удравших.

Зал в профшколе — один, актовый и спортивный, с потолка свисают кольца. Не помню, что это было — собрание или вечер самодеятельности: аплодируем, и вдруг кольца подскакивают и раскачиваются. Аплодируем уже нарочно, и каждый раз кольца подскакивают и раскачиваются. Завуч выходит, возвращается, ведя за руку Фройку, и сообщает:

— Сидел на чердаке и дергал канаты, на которых кольца висят.

Не помню как именно, но помню, что экспромтом, удачно и к общему удовольствию я разыграл соученика Колю Быхова, а он не только не обиделся, но захотел со мною сблизиться. Его отец, — военный, работал в штабе округа, и жили они напротив штаба, занимая отдельную квартиру, в которой когда-то жили Резниковы. И вот, Коля принес и по секрету показал мне брошюру, на обложке которой я впервые увидел надпись «Для служебного пользования». Это была инструкция с рисунками и описанием приемов Джиу-джитсу. Я был физически слаб, постоянно страдал от этого, инструкции обрадовался, и мы с Колей стали оставаться после занятий и разучивать приемы, — не все, а только такие, которые, хоть и причиняли сильную боль и тем самым выводили противника из строя, но не калечили. Теперь я уже не бродил после занятий с Изъяном или Таней, и оказалось, что разучивание приемов забирает куда меньше времени — я стал раньше приходить домой. Тане и Изъяну, каждому отдельно, взяв с них слово, что они никому не расскажут, я по секрету сказал чем занимаюсь. Таня отнеслась с пониманием и одобрением, Изъян — с пониманием и нескрываемой завистью.

Получив интересное или сложное задание по какому-либо предмету, — задерживались, чтобы получше в нем разобраться, и чаще всего по специальным предметам мне помогал Птицоида, а по общеобразовательным — Пексе я. Никто из нас никогда не отказывал в помощи другим соученикам самыми подробными объяснениями и даже совместным выполнением заданий, но списывать готовые работы и решения мы не давали. Понемногу с этим смирились и болото, и комсомольцы, а кое-кто из них стал нас в этом поддерживать, но великовозрастные бурно негодовали и крыли нас последними словами.

— Дай списать! — обращается великовозрастный к кому-нибудь из нас.

— Списывать не даю, ты же знаешь. Помочь — пожалуйста.

— Помочь, помочь... Сейчас лекция начинается, а ты — помочь. Ну, дай списать! Что тебе, жалко?

— Мог бы и раньше обратиться.

— Не дашь? Ну, подожди, гад!..

Весной во дворе Изъян кому-то из великовозрастных не дал списать свою работу, великовозрастный ударил Изъяна, и завязалась драка. Я схватил одного великовозрастного сзади за шиворот и, увертываясь от его попыток ударить меня ногой, сам ударил его носком ботинка сначала под одно колено, потом — под другое, он свалился, пытался подняться, но несколько минут ему это не удавалось. Дрались и Птицоида, и Токочка, а Пекса так разошелся и так двоих отделал, что мы испугались — как бы его не исключили из профшколы, и вместе пошли к завучу, но никто из нас не успел и рта раскрыть — наша скорострельная Танькетка так тараторила, что Василий Лаврович схватился за голову и закричал:

— Стоп, стоп!.. Я все понял.

Потом он переводил взгляд с одной нашей разукрашенной физиономии на другую, хмыкал, говорил «н-да», смеялся и послал нас умыться.

В слесарной мастерской заканчивали контрольное задание. Я уже работал на удовлетворительном уровне. Мастер вышел, а Пекса подошел ко мне, постоял рядом, потом отнял напильник, отодвинул меня плечом и быстро закончил мое изделие. Вернулся мастер, увидел это мое изделие и отчитал меня:

— Ви и сами уже умеете работать! Зачем вам это понадобилось?

Потом подозвал Пексу и напустился на него:

— Смотрите на него — какой нашелся благодетель! Ви думаете – это дружба? Это — врэд, а не дружба. Пора бы уже и самому соображать.

Пекса стоял растерянный и молча кланялся, приложа руку к сердцу.

— Чего ви кланяетесь? Я не икона и не портрэт. Идите и умнейте, если можете. Хотя бы постепенно.

Подошел великовозрастный и громко, чтобы всем было слышно, спросил:

— А это — не списывать? Мастер молча на него посмотрел, затем сказал:

— Правильно. Это все равно, что списывать чужое сочинение. Эх, вы!.. — начал было великовозрастный, но мастер на него прикрикнул:

— Тихо! Ша, — говорю! Списывать тоже нельзя. Это... это все сплошной врэд. Зачет мне мастер поставил. Вышли из мастерской, тихонько спрашиваю Пексу:

— Зачем ты это сделал?

— Отстань! И без тебя тошно. Вот уж, действительно... Век живи — век учись... «Печальный жребий мой»... И хватит об этом!

Пасха — весенний красивый праздник. Сначала — еврейская пасха, всегда в субботу, и Изя угощает меня мацой. Через восемь дней — православная пасха, и я угощаю Изю куличом. В ночь под пасху — торжественное богослужение с крестным ходом вокруг церкви, чтением Евангелия на нескольких языках и частым пением «Христос воскресе», а под утро — снова крестный ход с освящением расставленных на земле рядами куличей, крашеных яиц и творожных пасок. А под конец бессонной ночи, когда бабуся и Лиза возвращаются из церкви, а папа — из Успенского собора, вся семья садится за стол, на котором — освященный кулич и другие очень вкусные традиционные яства — разговенье после великого поста. Постились только бабуся и Лиза, но разговлялись, конечно, все. А в первый день пасхи с утра до вечера во всех церквах весело звонят колокола, целый день не убирают со стола и то и дело кто-нибудь ставит у крыльца самовар — приезжают Резниковы, Майоровы, Сережино троететие, Галины подруги, приходят Михаил Сергеевич, доктор Кучеров и другие знакомые. Встречаясь, целуются три раза и вместо «Здравствуй» говорят «Христос воскрес», а в ответ слышат «Воистину воскрес». И веришь ты в Бога или не веришь, ходишь в церковь или нет, настроение торжественное и радостное.

В 29-м году одно из весенних воскресений впервые на моей памяти объявили рабочим днем и, конечно, не случайно выбрали то воскресенье, на которое приходилась пасха. В субботу под вечер компанией ходили в кино, я провожал Таню, и, когда подходили к ее дому, услышали где-то близко духовой оркестр, пошли на звуки марша и увидели оркестр у входа в церковь. Возле него стояло немного взрослых и много детворы. Остановились и мы, недоуменно глядя друг на друга.

— Я в Бога не верю, — сказала Таня, — но зачем же издеваться над верующими? Это нехорошо.

Мы ушли, а вдогонку нам раздался гопак. Когда я вышел из трамвая на нашей остановке, и тут услышал оркестр, игравший у входа в нашу церковь, а когда проходил мимо него, он умолк, но сразу же в темноте грянул хор:

Долой, долой монахов, раввинов и попов,

Мы на небо залезем, разгоним всех Богов!

Шел и думал: «Ведь не перестанут от этого верующие верить в Бога. Зачем же так делать? Зачем же их оскорблять? И кто-то же об этом распорядился. Это же просто неумно. Неужели?..» Меня бросило в жар. «Нет, не может быть, чтобы нашей жизнью руководили дураки. Тут что-то не так».

Поздно вечером бабуся и Лиза собрались в церковь. Поднялся и я.

— А ты куда? — спросил папа.

— Я провожу их.

— Ну, пойдем вместе. У входа в церковь все еще играл оркестр.

— А как же крестный ход? — спросил я папу.

Не пойду я в собор, останусь с ними, — вместо ответа сказал папа. В профшколу почти все, даже кое-кто из комсомольцев, пришли нарядными и с нетерпением ждали конца занятий. Пекса и двое ребят, примыкавшие к нашей компании, пошли ко мне. Один из них приехал на велосипеде, в то время — большая редкость. После пасхального угощения учились ездить на велосипеде. На пустыре, где раньше была кленовая роща, еще оставались два или три огромных клена, и я, стараясь их объехать, то и дело наезжал на дерево. Пекса старался не выехать на дорогу, все время на нее выезжал и угодил под подводу с кирпичом. Пекса не пострадал, но одно из колес велосипеда погнулось и изображало восьмерку.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >