15.

15.

Дни рождений — общий праздник с гостями и ужином. Больше всего гостей у Гали. У меня немного: Резниковы, Майоровы, а из Кропилиных всегда только Вера. Когда мне исполнилось 12 или 13 лет, Майоровы подарили мне часики, которые можно было носить и как карманные, и как ручные. В то время ручные часы — большая редкость, особенно у детей. Я пришел в восторг, носился с ними, всем показывал, восклицая:

— Вот подарок, так подарок!

Лиза позвала меня в дом и сказала:

— Умерь свой пыл. Подумай: приятно ли другим гостям слушать твои восторги? Мог бы уже и сам сообразить.

Мне шел пятнадцатый год. Вечером за общим столом Галя пожаловалась, что не успевает с подсчетами, которые брала домой, и попросила меня помочь. Показала как их делать и как проверять, и я несколько дней после уроков занимался этой работой. Прошло какое-то время, и Галя, сев за общий стол, протянула мне деньги.

— Это твой заработок.

— Я помогал тебе не за деньги.

— Это деньги не мои, они — за твою часть работы. Не крути носом и не играй в благородство.

Смотрю на папу.

— Раз заработал, чего же отказываться? Дают — бери. Взял и протянул их Лизе:

— В общий котел.

Нет, Петушок, это твой первый заработок. Пусть он тебе и останется. Я попросил Галю, чтобы она брала работу и для меня, и стал регулярно зарабатывать и вносить деньги в общий котел, но мне оставляли не помню уже какой процент заработка на карманные расхода.

— На личные нужды, — сказал Федя Майоров.

Кто-то поинтересовался, на что я потратил свой первый заработок. С трудом заставил себя сказать правду.

— Мама заняла.

Молчание. Сережа начинает разговор на другую тему. Иногда по воскресеньям папа и Михаил Сергеевич ездили на бега и скачки. Раз взяли меня. Скачки понравились очень, но их было мало, а на бега смотреть было не интересно, и больше я туда не ездил. У папы были знакомые, к которым он ходил играть в преферанс. Летом иногда играли у нас.

В ту пору в Харькове был Український народний театр. Теперь название народный означает самодеятельный, тогда же этот театр был профессиональным, и в нем играли известные артисты Литвиненко-Вольгемут и Паторжинский, которых я хорошо запомнил. В репертуаре — украинская классика. Папа возил меня в этот театр. Там я впервые увидел и услышал «Запорожець за Дунаєм», «Наталку Полтавку», «Сватання на Гончарiвцi», «Вiй», «Вечорницi», и каждое посещение театра доставляло мне огромное удовольствие. Возвращаемся домой, все спят, а у нас разыгрался аппетит. Поискали в буфете, нашли сало и зеленый горошек и поели с горчицей и уксусом. Наверное, потому и запомнил, что горчицу и уксус попробовал впервые.

С Сережей с удовольствием ходил в цирк. Кроме Сережи никто цирк не любил. Однажды мы были на представлении фокусника Кефалло. Задолго до его гастролей я читал в городе афиши примерно такого содержания: «Год аншлагов в Нью-Йорке, 100 аншлагов в Лондоне, Париже, Берлине. Едет!» Его фокусы ошеломили не только меня, но и Сережу. Потом я услышал, что Кефалло показывает новые фокусы, и мне хотелось пойти еще раз, но дома говорили: «Посмотрел, и хватит». А мне так хотелось, так хотелось! И вот мы со школьным товарищем крутимся у входа в цирк. Уже заходят люди. Подъезжает подвода, на ней — ящики с бутылками. Какой-то человек взял ящик, отнес, вернулся, снова взял ящик, понес... Тут мы вдвоем взяли ящик, благополучно прошли, отнесли в буфет, помчались в гардероб, разделись и остались. Все представление мы стояли у входа на арену, противоположного тому, откуда выходят артисты. Там стояли не только мы, и никто у нас билеты не спросил. Фокусы были, действительно, другие и тоже ошеломляющие. Домой вернулся поздно. Никто не спал.

— Где ты был?

— В цирке.

— Как же ты туда попал? Рассказал. Лиза хлопнула руками по бокам.

— Ну и проныра! Все смеялись.

Мой руки, поешь и ложись спать. Какое-то время походил в пронырах. В воскресенье днем вся наша группа шла в театр «Березiль» на «Шпану». А я, к своему огорчению, с Лизой и Сережей еду на ваньке (ударение на последнем слоге) в оперу «Евгений Онегин» с Собиновым в роли Ленского. Сережа говорит:

— Собинов — один из самых знаменитых артистов. Как Шаляпин, только тенор. Тебе его надо увидеть и услышать пока он жив. Когда-нибудь в старости будешь рассказывать, что слышал Собинова. А на всякую «Шпану» еще успеешь насмотреться.

Перед сценой дуэли, к огорчению Сережи и Лизы, объявили, что Собинов нездоров и роль Ленского исполнит артист Середа. Никакой разницы между Собиновым и Середой я не ощутил, но об этом помалкивал, чтобы не расстраивать Сережу и Лизу.

Ожидался приезд Неждановой. Уже висели афиши, и Сережа раздобыл билеты на ее концерт. Но потом пошли разговоры, из которых я понял, что аккомпанировать Неждановой, как всегда, должен был Голованов, ее муж и главный дирижер Большого театра, но харьковские газеты протестовали против его приезда, называя Голованова реакционером и черносотенцем. Концерт не состоялся.

Родственник Веры Кунцевич по покойному мужу заведовал нефтескладом на станции Богодухов, и Вера два раза подряд, летом 25-го и 26-го года, снимала вблизи этой станции дачу и забирала туда своих детей и меня. Первое лето мы жили в маленьком поселочке среди лиственного леса, к нам на несколько дней приезжала Галя, и я гордился тем, что она заняла первое место в соревновании Вериной компании по спортивной ходьбе и лучше всех играла в крокет. Второе лето жили в лесничестве среди казавшегося бескрайним бора.

Собирали землянику, ежевику, а больше всего — грибы, шампиньоны и белые — в лиственном лесу, маслята — в бору, и жареные грибы с удовольствием ели чуть ли не каждый день. Купались в пруду возле нефтесклада, и на второе лето я поплыл, правда, — с опущенной в воду головой. Начитавшись дома Фенимора Купера, я сколотил отряд индейцев из маленьких Кунцевичей и соседских мальчишек побольше. В куриных перьях на голове и с черепахами, нарисованными йодом на груди, мы гоняли по лесам и распевали воинственные песни моего сочинения:

А гуроны, как вороны,

Целый день на ветках «Кар!»

Их увидит и подстрелит

Смелый, сильный делавар!

Ходили в Богодухов на ярмарку и накупили гончарных изделий — кружек, мисок, кувшинчиков, свистулек. За Богодуховым, по дороге к монастырю, видневшемуся на горе, рвали лесные орехи.

Малюсенькие озерца встречались в густой чаще леса с неподвижной, как будто черной и безжизненной, водой, если не считать кое-где видневшегося камыша и ряски и изредка пробегавших по поверхности водяных пауков. И такая тишина кругом! Другие проходили мимо них равнодушно, а мне они казались таинственными и, отпросившись у Веры и дав ей слово, что в воду не полезу, я, как зачарованный, подолгу сидел на их берегах.

В лесничестве пасся привязанный к забору еще почти безрогий бычок. Он отличался тем, что хрюкал как свинья и мы, конечно, его передразнивали. Утром я нес набранные в колодце два полведра вода, проходя мимо бычка, похрюкал, и вдруг получил такой удар в то место, откуда ноги растут, что с ведрами подлетел и растянулся на траве. Пришлось еще раз идти по воду и обходить бычка.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >