13.

13.

В школе занимался всегда во вторую смену, с часу дня. Уроки готовил по вечерам — не было уверенности, что из-за домашних дел успею приготовить утром. Да с утра и стол нужен был Лизе — она на нем кроила, а другого стола или свободного места, куда можно было бы его поставить, не было. Иногда приходила Нина — помогала кроить. За этим же столом завтракали, обедали и ужинали. Между обедом и ужином, а иногда и после ужина, за столом засиживались. Сережа сидел с бумагами, которые приносил с работы, и что-то писал. Когда я подрос, он иногда просил меня переписать начисто. Галя занималась какими-то подсчетами и выборками для своего ЦСУ, которые выполняла дома за дополнительную плату. Бабуся, кончив с Лизой возиться на кухне, читала Евангелие. Лиза и папа, если не строчили на машинах, то читали — папа за столом, Лиза — лежа на кровати. И я — за уроками. Когда по радио шла интересная передача — надевали наушники. Кончал уроки, встречал взгляд отца и, никуда не денешься, — принимался за немецкий. Немецкому языку учил папа. Ни от какой работы, ни от каких поручений я не отлынивал, а от немецкого пытался увильнуть. Не тут-то было! Папа занимался со мной регулярно, заставлял учить слова, стихотворения, пословицы и читать. Грамматике не учил, только разговорному языку.

В 13—14 лет я говорил с папой по-немецки, знал много стихов, пословиц и читал, понимая текст.

Сережа любил вкусно поесть, а Лиза умела готовить и любила угощать. Нигде я так вкусно не ел, как на Сирохинской. Сережа иногда, и не поймешь — серьезно или в шутку, говорил:

— Уверяю вас, и Сталин в Кремле не ест такого борща.

По праздникам, а иногда и в воскресенье, к обеду приезжали Резниковы и Майоровы, приходил Михаил Сергеевич, бывало — и еще кто-нибудь. За раздвинутым столом всегда оживленно.

В детском доме зима запомнилась морозной, с ярко-красными закатами, голубыми, розовыми, фиолетовыми полосами и пятнами на снегу, которые я много раз старался воспроизвести цветными карандашами. А следующая зима была неустойчивой: два-три морозных дня с колючим воздухом, за ними — пара дней мягких — легко дышится, и хорошо лепятся снежки, потом — пасмурный или туманный день, снег чуть подтаивает, на дорогах — коричневое месиво, ночью сыплет снег, а на утро снова мороз, на тротуарах — узкие длинные полосы льда — скользанки, раскатанные не только детьми, но и взрослыми.

Папа, Лиза, Сережа и я идем в гости на елку, и я все время выбегаю вперед, чтобы прокатиться на скользанке. Упал, увидел, что скользанка посыпана печной золой, и пришел в негодование.

— Это возмутительно, — поддержал меня Сережа. — Надо будет обратиться в горсовет, чтобы запретили посыпать лед на тротуарах.

Папа и Лиза засмеялись.

— Не весь тротуар ледяной! — возразил я. — Вот сколько места рядом со скользанкой — пусть там и ходят.

— Вопрос оказался сложнее, чем ты думал, — сказал папа Сереже. — И не надо впадать в крайности.

— Ты прав, — ответил Сережа. — Больше не буду.

Шли недолго. На углу Москалевки и Заиковки — одноэтажный дом, и в нем — знакомые Юровских, а у них — девочка, моя ровесница. Там уже другая знакомая семья с другой моей ровесницей. Сережа садится за пианино, играет что-то для всех — нам неинтересно, играет танцы для нас — нам интересно: я танцую то с одной, то с другой девочкой. Сережа учит нас игре: кто-нибудь из нас с завязанными глазами под музыку ищет спрятанный предмет: дальше предмет — музыка тише, ближе предмет — громче. Набиваем шишки, но играем с увлечением. Потом мы на елке в другой семье: те же девочки, танцы и игры.

Маленькая елка есть и у нас. Кто-то покупал для нее украшения, мы с Галей украшения делали из цветной бумаги, а когда на рождество я проснулся — украшенная елка стояла в углу столовой на табурете, и кроме игрушек на ней висели позолоченные и посеребренные орехи, конфеты, пряники, яблоки и мандарины. На елку пришли Резниковы и мои сверстницы с родителями. Пианино нет, мы предоставлены самим себе, и нам не скучно. Взрослые увлеклись разговорами и даже перестали говорить нам «Тише!» Горик придумал спрятаться, мы залезли под кровать и притаились. Вскоре донеслось: «Что-то их не слышно». Нас окликают, мы молчим. Голос Хрисанфа:

— Раз такая тишина — значит, что-то натворили. Двиганье стульев, шаги. Нас ищут и не находят.

— Да нет, шубы и калоши здесь.

— Как бы они раздетыми не выскочили, с них станется.

Мы вылезли из-под кровати и побежали в переднюю. Шум и смех. Потом нас чистили платяными щетками.

Летом в воскресенье папа и я поехали на дачу к моей ровеснице. Там же была и другая ровесница с родителями. После обеда папа собрался домой, а меня стали уговаривать, чтобы я остался ночевать. Папа не возражал, я остался, но вскоре вспомнил: завтра праздник, дома убрано, все нарядные, веселые, бабуся, папа и Лиза придут из церкви, приедут Резниковы и Майоровы, все сядут за стол... А я тут. И так потянуло домой, что я быстро попрощался и помчался на станцию. Это была моя первая самостоятельная поездка. Подхожу к дому — навстречу папа.

— А ты как тут очутился?

— Соскучился.

— Ну, и ладно.

Время от времени приезжали три Сережины тетушки, сестры умершей Евгении Ираклиевны, одинокие, потерявшие всех своих близких. Они жили вместе на Большой Панасовке. Одна давала уроки музыки, другая — немецкого и французского, третья — шила. Очень приятные, и, если можно так сказать, — уютные старушки. С легкой руки Феди Майорова их называли Сережино троететие. У одной из них была дача в Феодосии, и она настойчиво приглашала нас туда приехать. Приехали на рождество, сидели рядышком под елкой, и Сережа, глядя на них и улыбаясь, сказал, что если сложить их возраст, получится династия Романовых. Сережа с Лизой их тоже проведывали.

Одно время у нас бывал врач, о котором говорили, что он обладает гипнозом. Конечно, меня это очень интересовало, и я надеялся если не увидеть сеанс гипноза, то услышать что-нибудь интересное. Но разговоры велись о чем угодно, только не о гипнозе. Только раз заговорили на тему — гипноз и алкоголь: влияют ли они друг на друга и если влияют, то как. Вдруг этот врач обратился ко мне:

— Хочешь, я буду выпивать, не закусывая, а ты будешь за меня закусывать? Ты будешь пьяный, а я трезвый.

Я, конечно, захотел, но взрослые забеспокоились. Тогда он сказал:

— Такое опьянение совершенно безвредно, оно — безалкогольное. Просто Петя заснет и будет крепко спать.

И вот он вместе с другими выпивает, а я с нетерпением жду, когда выпьют и закусываю, а потом — ничего не помню. Утром узнал, что я за столом крепко заснул, меня раздели и уложили. После этого я пытался гипнотизировать нашу кошку Настю. Она сразу засыпала и даже мурлыкала. Но дальнейшие мои эксперименты привели к тому, что она расцарапала мне руку, и на этом мое увлечение гипнозом окончилось.

Иногда появлялся высокий старик с седыми усами, плохо слышавший, в очках с толстенными стеклами, ходивший, постукивая палкой, — письмоводитель Сергея Сергеевича, когда он был помощником присяжного поверенного. Приходил, будто исполнял обряд: молча сидел, молча с нами обедал и сиплым голосом отвечал на вопросы. Звали его Михаил Касьянович. Но чувствовалось, что он привязан к Сереже и что Сережа относится к нему с симпатией. Если Михаил Касьянович долго не появлялся, Сережа беспокоился и его проведывал, а когда оказалось, что Михаил Касьянович упал в приямок, Сережа и Лиза навещали его в больнице.

Всегда радостно и оживленно встречали давнюю подругу Лизы Клавдию Михайловну, бывшую невесту застрелившегося старшего брата Гореловых. Жила она на станции Панютино, близ Лозовой, — там ее муж работал инженером на железнодорожном заводе, в Харьков приезжала к единственной дочке и каждый раз навещала Гореловых. Я уже знал, что старший брат Костя был инженером, работал по оборудованию сахарных заводов, постоянно находился в разъездах, застрелился в Валуйках, в гостинице, в 1907 году, и что он был старше Лизы на девять лет. А мама мне говорила, что Константин Петрович бывал у них на Основе. В Клавдии Михайловне чувствовались сильная натура, энергия и ум, как я позже понял, — несколько скептический. Слушать ее рассказы и рассуждения было интересно. Хотя мне очень хотелось разузнать почему застрелился мой дядя, да еще перед свадьбой, спрашивать о нем у Клавдии Михайловны я не решался.

Спросил у Лизы о ее другой давней подруге — Юле и узнал, что Юля с мужем по-прежнему живут в Дубовке, у них много детей, что до войны Лиза с Сережей несколько раз летом ездили к ним в гости, с тех пор не виделись, а повидаться очень хочется.

Регулярно приходил к нам старинный друг папы, соученик по гимназии и университету, доктор Владимир Степанович Кучеров. Окончив медицинский факультет, он, за исключением времени, проведенного на фронте, всю жизнь работал в одной больнице. Это была земская больничка в пригородном селе Качановка, а после революции, когда Качановка вошла в черту города, стала одной из городских больниц. Папа и я бывали у Владимира Степановича. Его семья состояла из жены, страдавшей какой-то болезнью и не всегда поднимавшейся, когда мы приходили, и сына Виктора, моего ровесника. Нашим отцам хотелось, чтобы и мы подружились, но из этого ничего не вышло: нам скучно было друг с другом. Когда Кучеров к нам приходил, он усаживал нас за подкидного дурака, здорово мошенничал, входил сам и нас вводил в азарт — шум стоял невероятный. Когда я у него выигрывал, он кричал: «Ах ты, fils de chienne (Галя мне сказала, что в переводе с французского это значит — сукин сын). Сережа сидел возле нас, смеялся до слез, но участия в игре не принимал: он не играл ни в какие игры, не курил и не пил. Выпьет с гостями, чтобы поддержать компанию, рюмочку или только пригубит — и все.

Папа ходил с кашлем и насморком. Пришел Кучеров.

— А ну, пошли — я тебя послушаю.

— А что тут слушать? И так ясно — простуда.

Гриша, ты меня знаешь. Пошли лучше по-хорошему. Удалились в другую комнату, вернулись, Кучеров выписывает рецепты и одновременно говорит:

— Спиритус вини ректификат — лекарствие от всех болезней. Лиза, вы разотрите ему на ночь грудь и спину. А перед сном — чаек с малиной. — Смотрит на папу и продолжает: — Но ты же, старый алкоголик, спирт, конечно, вылакаешь. Ладно! — Выписывает еще один рецепт.

— Для внутреннего употребления.

Протягивает мне рецепты.

— Одна нога здесь, другая — там. А я подожду, сам вотру сколько надо и не дам тебе одному остальной спирт выпить, а то ты меры не знаешь.

Жила у нас дворняжка Кутька. Мне разрешали с ней возиться сколько угодно, но приучили каждый раз после этого мыть руки. У Кутьки, как положено, был ошейник с номерком. Однажды прибежала соседка и сказала, что гицели накрыли Кутьку сеткой и посадили в будку на колесах к бродячим собакам. Живодерня была на Качановке. Лиза все бросила и помчалась в больницу к Кучерову, и в этот день мы остались без обеда. Кучеров Кутьку выручил, но Лизе не отдал, а повез ее через весь город в ветеринарную лечебницу делать прививки. Привез ее нам под вечер и потребовал гонорар. Гонорар был поставлен на стол.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >