8.

8.

С Юровскими со дня их женитьбы жила мать Сергея Сергеевича Евгения Ираклиевна, но когда Юровские уехали из Харькова, она осталась. После декрета о возвращении владельцам национализированных домов в Харьков приехал Сергей Сергеевич. Дом ему вернули, но часть его была занята жильцами, и в распоряжении Юровских остались три комнаты, из них — две маленькие, и полутемная кухня-передняя с окном и дверью на застекленную веранду. Многоквартирные доходные дома не возвращали, и когда Сергей Сергеевич в конце 23-го года забрал Лизу и Гореловых, все они поселились на Сирохинской.

Сергей Сергеевич — старший сын, у него были два брата: средний — Михаил и младший – Алексей, оба, как и Сергей, юристы. Михаил с женой эмигрировал, Алексея зарубили махновцы. Мой отец, переезжая из Турции в Болгарию, на базаре в Стамбуле встретил Михаила Сергеевича, которого, найдя обеспеченного покровителя, оставила жена. Встретившись, они не расставались, вместе бедствовали, скитались, батрачили, а когда была объявлена амнистия эмигрантам, вместе вернулись. Отплыли из Болгарии в октябре 23-го года, а приехали в Харьков в марте 24-го. Рассказов о жизни на пароходе ни от отца, ни от других я не слышал, только раз, когда по радио раздалось пение «Интернационала», папа сказал, что каждое утро их выстраивали на палубе со словами команды: «Шапки долой!» и вслед — «Петь “Интернационал"».

Сергей Сергеевич был юрисконсультом в Уполнаркомпочтеле и получал по тому времени большой оклад — 180 рублей. Галя работала статистиком в ЦСУ. Папа, бывший солдат Деникинской армии и белоэмигрант, да еще при массовой безработице, с трудом устроился сторожем, и я носил ему обед на Университетскую улицу в какой-то дом вблизи закрытого Покровского монастыря. Семья большая, денег не хватало, и на доме висела вывеска «Белье. Мережка». Заказов с улицы почти не было, шили белье для модного магазина Жака. Жака раз у нас видел — маленький, смуглый, вертлявый. Про магазин Жака в городе пели неприличные частушки.

Сергей Сергеевич из магазинов на извозчике привозил «штуки» — рулоны материи и коробки с кружевами – и отвозил готовые изделия Жаку. Лиза кроила, шили на машинах, как у нас говорили — строчили, Лиза, Сережа, Галя и папа — кто не занят, тот и строчит. Швейные машины — ножные, одна — в столовой, вторая — «зигзаг» (говорили — прострочить на зигзагу) — в комнате Юровских.

Жили тесно. Из кухни-передней дверь вела в узкую проходную комнату. В ее дальней части за занавеской стояли кровати стариков Гореловых, а в ближней, проходной части, — кровать Гали. Дальше — относительно большая столовая с отгороженным ширмой углом Евгении Ираклиевны. За столовой — самая маленькая комната Лизы и Сережи. Папа спал на раскладушке в столовой. Где-то неподалеку жил Михаил Сергеевич. Первое время я ходил ночевать к Кропилиным. Деда Коля утром спрашивает меня:

— Так где ты живешь?

— На Сирохинской.

— Нет, ты здесь живешь.

— Нет, здесь я только ночую, а живу на Сирохинской.

— Ну что ты! Живут там, где ночуют. Значит, ты живешь у нас, а на Сирохинскую только ходишь.

— Нет! Я живу на Сирохинской, а к вам только хожу ночевать. Из другой комнаты раздается голос бабушки:

— Перестань дразнить мальчика! Ну что ты за человек! С наступлением лета папа и я устроились спать в сарае. У кроватей на земляном полу — деревянные решетчатые топчаны, как в душевых. Я помогал папе и Сереже проводить электричество из соседней летней кухни. Однажды я проснулся от яркого света и увидел людей в форме и Лизу — они ждали папу. Как только он пришел, его увели. В ту теплую летнюю ночь я сидел на скамье во дворе, прижавшись к Лизе, смотрел как через прозрачный слой облаков, похожих на раздерганную вату, быстро бежала луна, и дрожал. Прибежала наша собака и стала ласкаться. Потом Лиза увела меня в дом. Отца арестовывали три раза: два раза после убийств за границей наших полпредов, а третий раз — неизвестно почему, за здорово живешь, как говорил Сережа. Теперь уже не помню, сколько времени держали отца, отпускали без всяких последствий, но каждый раз он терял работу. У Кропилиных я больше не ночевал.

Я был с папой в центре города, и мы увидели Петра Трифоновича, стоявшего на тротуаре, опершись сзади на палку, и смотревшего на строившийся многоэтажный дом на противоположной стороне. Папа взял меня за руку, мы свернули на другую улицу, я понял, что это тот самый дом, который, как говорила мама еще в Сулине, начинал строить мой дед и что, возможно, деду неприятно было бы знать, что его здесь видели. Значительно позднее, когда дом был выстроен, мама сказала мне, что по проекту наверху дома должна была стоять фигура Петра Трифоновича во весь рост. Я сообразил, что это всего лишь нелепая мамина фантазия и вряд ли мама решилась бы сказать об этом кому-либо из взрослых, знавших Петра Трифоновича. С этих пор я стал критически относиться к рассказам мамы, и это ее сообщение было первым из тех, которые, я считал, лучше не передавать дома.

Вскоре после того, как мы увидели деда в городе, он слег и не поднимался. Приходили врачи, я бегал в аптеку. В конце июня 24-го года, не дожив немного до 78 лет, Петр Трифонович умер. Хоронили на основянском кладбище. Медленно двигалась похоронная процессия — белый катафалк, лошади, покрытые черной сеткой с черными кистями на головах, церковный притч в ризах. Пел хор. Прохожие снимали шапки и крестились. Когда проходили мимо Москалевской церкви, траурно звонили колокола.

Михаил Сергеевич нашел более подходящую квартиру недалеко от нас и забрал к себе Евгению Ираклиевну. Но она, проводив сына на работу, приходила к нам на целый день, с бабусей ходила в церковь, с нами садилась за стол, во дворе вязала и, хотя была старше и дряхлее бабуси, часто помогала стряпать и убирать, а потом отдыхала на Лизиной кровати. С работы Михаил Сергеевич приходил к нам, мы все вместе обедали, и я заметил, что Михаил Сергеевич и папа очень дружны.

В воскресенье утром, только я проснулся, к нам в сарай пришла бабуся, села на папину кровать, они начали какой-то разговор, но бабуся его прервала:

— Мабуть Петрусю краще пiти погуляти.

— Нi, мамо, нехай слухає. Нехай знає, що таке життя. Тiльки ти, — продолжал он, обращаясь ко мне, — про що тут почуєш, нiкому не розказуй. Добре?

— Добре.

До этого, занятый своими мыслями, я не прислушивался к разговору, теперь же навострил уши. Разговор шел о том, что Евгения Ираклиевна перебралась к Мише из-за того, что здесь очень тесно и ей в столовой неудобно, а она привыкла жить с Сережей и Лизой, и надо бы нам, Гореловым, снять квартиру и жить отдельно. Но на что мы будем жить? Папа после ареста потерял место сторожа, теперь работает в какой-то артели инкассатором и получает больше, но все равно недостаточно для нас троих. Зарплаты Гали едва хватает на нее одну. Живя здесь, папа и Галя зарабатывают, помогая Юровским шить белье, денег не берут, и по папиным подсчетам он и я не сидим на шее у Юровских. Хорошо бы найти квартиру поближе, чтобы продолжать подрабатывать. Вдруг папа засмеялся.

— Да я поговорю с Мишей, может быть он согласится поменяться, это был бы самый простой выход из положения. Правда, вчетвером там будет чересчур тесно, может быть Гале лучше остаться здесь. Но сначала надо поговорить с Мишей.

Но в этот день Евгения Ираклиевна не пришла, Михаил Сергеевич сказал — приболела. Потом она разболелась, Лиза и Сережа ходили к ней дежурить, потом она умерла... И еще одна такая же похоронная процессия.

Школ не хватало, попасть в школу трудно. Когда Галя спросила — в какую школу, русскую или украинскую, меня хотят отдать, папа ответил: в какую удастся. Лиза ездила по школам сама и со мной. Лиза входила в дверь, я оставался в коридоре, Лиза выходила и мы ехали домой. В одной из школ, когда я стоял в коридоре, началась перемена, и я был поражен невероятным шумом: казалось все бежали и кричали. Какой-то ученик гонялся за ученицей и орал ей в ухо: «О, Баядера, я очарован тобой!»… Начался учебный год, а мы еще ездили. Дома поговаривали, что придется меня отдать в частную школу. Но вот меня приняли в 10-ю трудовую семилетнюю школу, занимавшую здание бывшей первой мужской казенной гимназии. Школа русская. Мы строили бесклассовое общество, наверное, поэтому были отменены классы в железнодорожных вагонах, вокзальных залах ожидания, а в школах классами назывались только комнаты для занятий. Но почему-то классы кают на пароходах сохранились. Меня приняли в третью группу, но через несколько дней, проверив мои знания, перевели в четвертую. Осенью в углу столовой, в котором раньше жила Евгения Ираклиевна, вдруг появилось взятое напрокат красно-коричневое пианино, и Сережа принялся учить меня играть. Я старался, мне было интересно, но очень скоро меня отпустили на волю, и пианино исчезло.

Весной Сережа нанял плотников, и они пристроили к дому большую крытую террасу, огражденную глухим барьером, поверх которого задергивали или открывали парусиновые шторы. Вход на террасу — со двора, из дома на нее смотрели два окна. На террасе, кроме большого стола и скамеек, поставили кровать для папы, а для меня — деревянный диван, в который я на день укладывал постель. С наступлением тепла папа и я ночевали на террасе — это у нас называлось переехать на дачу. Часть двора, на котором была терраса, плотники оградили штахетником с калиткой, и там папа развел сад, в котором постоянно возился. Деревья и кусты — декоративные. Глухие кирпичные стены и высокий деревянный забор, отделявшие сад от соседних дворов, не видны под густой вьющейся зеленью. Но очарование садика — в самых разных цветах, сплошь покрывавших его. От ранней весны до поздней осени всегда что-то цветет. Я помогал папе, и он научил меня делать прививки. У нас был куст, на котором цвели розы от белых до почти черных. В садике сделали стол со скамейками вокруг него, и это было любимым местом отдыха для всех, там летом и обедали. Мы с папой засадили деревьями и остальную часть двора.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >