4.

4.

Улица называется Юрьевская. Длинный одноэтажный дом. Огромная терраса под крышей, выходящая в сад с высокой кирпичной оградой. На террасе много людей. Вдруг — грохот: слева от террасы рухнула ограда сада во всю ее длину. По этому происшествию и запомнил, что жил там с мамой у ее сестры Веры Кунцевич.

Вера моложе мамы на два года. Все пять сестер были красивыми, но каждая по-своему, и сходство между ними если и было, то не бросалось в глаза. Вера с детства отличалась трудолюбием, настойчивостью и самостоятельностью. В шесть лет из Основы, где они жили, шла до города, а дальше конкой ехала в школу. После епархиального училища поступила... Забыл, куда в то время она могла поступить: на медицинский факультет университета, женский медицинский институт или женские высшие медицинские курсы? Началась война, и Вера, оставив обучение, добровольно отправилась сестрой милосердия на фронт, там познакомилась с капитаном русской армии Алексеем Николаевичем Кунцевичем и в 17-м году вышла за него замуж. Его помню весьма смутно: высокий, стройный, плечистый и с усами, которые назывались английскими. О нем знаю: дворянин, потомок Суворова. У его родителей — имение в Екатеринославской губернии и два дома в Харькове. В 18-м году у Кунцевичей родился сын, назвали Колей. На Николаевской площади в магазине смотрю, как мама покупает цветы, чтобы поздравить Веру.

Вечереет. Папа, мама и я едем на извозчике с Юрьевской улицы на Нетеченскую набережную. Зажигаются фонари и отражаются в речке.

Один в полутемном коридоре с коробкой спичек. Пытаюсь зажигать, но держу пальцы подальше от головки, и спички ломаются. Вдруг входит папа. Сейчас попадет!

— Так спички не зажигают, — говорит он спокойно. — Вот смотри как надо. — Кладет мои пальцы поближе к головке, чиркает и поворачивает мою руку так, чтобы огонь был вверху.

— Туши, дуй! Вот так надо зажигать. А теперь сам. Чиркаю, спичка зажигается, тушу.

— Молодец. Правильно. Спрашиваю у Гали:

— А где папа?

— Уехал.

— Куда?

— На войну.

— А когда приедет?

— Когда победит.

— А когда победит?

Молодой, веселый Федя Майоров, только окончивший юридический факультет Харьковского университета, покорил меня акробатическими упражнениями и цирковыми фокусами. Знаю, что за него выходит Нина и что это секрет от деда.

Обедаем. Петр Трифонович спрашивает, оглядывая всех сидящих за столом:

— Какие новости? Все молчат. Дед обращается ко мне:

— Есть новости?

— Есть.

— Ну, скажи.

— Это секрет.

— А ты скажи мне.

— Нина, можно сказать?

— Можно.

— У нас кто-то выходит замуж.

— А кто?

— Это секрет.

— А ты скажи мне.

— Нина, можно сказать?

— Можно.

— Нина выходит замуж.

Вечер. Сидим в гостиной. Входит Петр Трифонович, подходит к иконам, крестится, кланяется, поворачивается к Нине и произносит какие-то страшные слова. Бабуся закрывает лицо руками и плачет. Нина встает, гордо откинув голову, выходит, и больше я ее не вижу.

Ужинаю один. Котлета с жареной картошкой и чай с молоком. Балуюсь — набросал картошки в чай. Доходит очередь до чая — не могу пить: противно. С тех пор чай с молоком не люблю и не пью. Касторку мне давали на холодном черном кофе. До второй мировой войны не пил черный кофе и не терпел его запах.

Мама и я живем в семье ее отца — Николая Григорьевича Кропилина. Он — сын кантониста. Отслужив в армии положенный срок, мой прадед поселился на Холодной горе, имел колбасную мастерскую и, будучи православным, женился на украинке. Дети один за другим умирали, и родители принесли обет: жизнь первого выжившего ребенка посвятить Богу. Был у них 21 ребенок, выжили трое — сын и две дочки, старший из них — мой дед, и его отдали в духовную семинарию.

Семинарист влюбился в Любочку Семенову, которая, по рассказам их дочек и судя по фотографиям, была красавицей. Дед рассказывал мне, что любил катать Любу на лодке по тогда еще полноводной и рыбной Лопани, и обычный их маршрут был таков: от центра города до мельничной плотины на Основе и обратно. Отец Любовь Константиновны, унтер-офицер в отставке, русский, имел на Холодной горе свой дом, мать — украинка по имени Палажка, по-русски — Пелагея, как рассказывали дочки Николая Григорьевича, была малограмотной и подписывалась так: Пе Семенова. Еще мои тетки рассказывали, что их дедушка и бабушка с материной стороны имели примесь кровей: кто-то польской, кто-то немецкой, но это мне было неинтересно, и более точными сведениями я не интересовался.

Перед окончанием семинарии Николай Григорьевич обвенчался с Любовью Константиновной и, став отцом Николаем, уехал с ней в полученный сельский приход. Позднее его перевели в пригородное село Основу, отделенное от Харькова Лопанью. Старинная основянская церковь находилась на бывшей усадьбе Квiтки-Основ’яненко, в парке, там же был и его двухэтажный кирпичный дом, называвшийся замком — в нем и жил священник со своей семьей.

Отец Николай слыл либеральным священником. Глубоко веруя в Бога, неуклонно соблюдая посты и все другие предписания религии, он не предъявлял таких же требований к прихожанам и был терпим к инаковерующим и неверующим. Среди афоризмов, которые я от него слышал, был и такой: не то грех, что в уста, а то, что из уст. В доме, в котором он жил, отец Николай устроил воскресную школу для взрослых, библиотеку и самодеятельный театр, в котором ставили главным образом украинские классические пьесы. В этом доме скрывались революционеры, а во время погромов — евреи. Был случай, когда дом не мог вместить прятавшихся от погромов, и часть из них отец Николай запер в церкви. После революции 1905 года отец Николай и его друг — священник из другого пригородного села, одновременно в воскресной проповеди осудили смертные казни и отслужили панихиды по убиенным, и оба они на какой-то срок были сосланы в монастырь на покаяние.

Дочки Кропилиных, за исключением самой младшей, Юли, учились в епархиальном училище, Юля — в гимназии. Епархиальное училище давало образование с религиозным, если можно так сказать, уклоном, но только старшая — Женя – и предпоследняя — Катя – были религиозны. Все дочки, за исключением Веры, не стремились ни к продолжению образования, ни к приобретению специальности. Они были барышнями и всю жизнь с удовольствием вспоминали поклонников.

Старшая, Евгения Николаевна, вышла замуж за студента Владимира Дьякова из скромной интеллигентной семьи, жившей на Основе. Его взгляды оказались реакционными, поведение — вызывающим. Какая-то из моих теток рассказывала мне такой эпизод. Владимир подзывает извозчика:

— Извозчик, свободен?

— Свободен, барин. Куда прикажете?

— Да здравствует свобода!

— Фу, какая мерзость! — вырвалось у меня.

— Мерзость, конечно. Но все-таки остроумно. «Ну и дура» — подумал я. Было мне тогда лет 13—14. Отец Николай с трудом переносил рассуждения и выходки Владимира и однажды, оборвав его, потребовал, чтобы он, если хочет у них бывать, воздержался от высказывания своих взглядов. В революцию 1905 года Владимир застрелился. Евгения Николаевна вернулась к родителям.

Со временем отца Николая перевели в Харьков. Когда мои родители познакомились, отец Николай служил в Дмитриевской церкви и жил на Жандармской площади. Когда в 19-году мама перебралась со мной к Кропилиным, отец Николай служил в мироносицкой церкви и жил неподалеку от нее, на Гоголевской улице, в первом этаже огромного серого пятиэтажного дома.

Помню дом, ухоженный двор перед ним, массивную дверь парадного хода, большую квартиру и большие, очень высокие комнаты, помню, как дед сделал кому-то резкое замечание за положенную на стол шляпу, и еще мне казалось, что в доме всегда многолюдно, оживленно и шумно. Наверное, так оно и было, если не всегда, то часто. Борис Семенов, племянник Любовь Константиновны, до войны — студент технологического института и способный артист, игравший под псевдонимом Лесной в драматическом театре Синельникова вместе с профессионалами, потом военный летчик и летчик белой армии, запросто бывал у Кропилиных со своим другом артистом Блюменталь-Тамариным, другими артистами и офицерами. Бывшие на выданье Катя и Юля одновременно вышли замуж: Катя — за двоюродного брата Бориса, Юля — за Вербицкого из той же компании. Обо всем этом я узнал когда подрос, тогда же знал только, что две мои тети вышли замуж, а запомнил всего лишь, как с этой компанией поднимался в марте на крышу и с видовой площадки смотрел на город. Больше всего нравились маленькие, как игрушки, двигавшиеся поезда с паровозными дымками-шариками.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >