17.

17.

По продуктовым карточкам можно кое-что получить, но после двенадцати часов, проведенных на работе, нет желания стоять в очередях и нет возможности регулярно стряпать. Вместо этих карточек мы берем талоны в столовую — каждый в свою. Остряки называют, — оглядываясь по сторонам, — это трехразовое питание трепитанием: голодно, чем дальше, тем больше, и, хотя питание все время одинаковое, оно не насыщало, и люди слабели. Хлеб, — по восемьсот грамм, — мы получали в столовых и не бывали ни в магазинах, ни — из-за недоступных цен, — на базаре. Наши сотрудники, эвакуированные из Сталинской области в прошлом году, обзавелись огородами и запаслись на зиму картошкой и овощами. Мы же в Куйбышеве запаслись натуральным кофе, свободно продававшимся в магазинах, да еще Марийка получила на работе капусту, которую нашинковала. Квартирные хозяева дали кадушку, и в подвале стояли две кадушки с капустой — хозяев и наша. Принеся с работы остатки хлеба, мы доедали его с салом и квашеной капустой и запивали черным кофе без сахара. С такой добавкой к казенному рациону жить было еще можно.

Марийка угостила капустой хозяев и соседку, оказалось, что наша капуста куда вкуснее хозяйской, и ее количество стало быстро уменьшаться. Пока мы решали что делать, — не держать же капусту в комнате, — наша капуста кончилась. Сало, кроме куска, отрезанного для еды, мы держали в передней на шкафу, а когда за ним полезли, его там не оказалось. Марийка была уверена, что капусту брала и сало взяла старуха — так оно, конечно, и было, но говорить об этом с хозяевами — бесполезно: отперлись бы и даже возмутились, а доказательств у нас нет. Теперь по вечерам мы ели хлеб с топленым маслом, хранившимся в комнате. Надо бы масло растянуть подольше, но очень хотелось есть, и масло быстро уменьшалось. Будь что будет!

В проектном бюро сказал о пропаже сала и услышал от сотрудниц:

— Да у местных это и воровством не считается! Вроде обычая.

— Мы, когда переехали, тоже пострадали: пропадали и продукты и вещи.

— А вы хоть дверь в свою комнату запираете?

Поинтересовались, где и почем покупали сало и дружно ахнули: сохранились же уголки, где продукты так дешевы! Здесь килограмм любого жира стоит тысячу рублей.

С одинокой соседкой Евгенией Александровной, женой и матерью фронтовых офицеров, у нас, особенно у Марийки, установились доброжелательные и доверительные отношения, и с необременительными просьбами мы запросто обращались друг к другу. Евгения Александровна не работала и почти все время проводила дома. Она сказала Марийке, что когда варит мясо — из кухни не выходит: раз отлучилась, и мясо из кастрюли исчезло. От нее Марийка узнала, что наша квартирная хозяйка — приемная дочь старухи, регулярно ее бьет, и старуха часто ходит в синяках. Работая в коллективах, эвакуированных из Донбасса, мы редко общаемся с местным населением и не беремся судить — таковы ли его нравы, или это особенности такой на вид интеллигентной семьи. С хозяевами отношения вежливые, без эксцессов и претензий, но мы старались избегать контактов, включая и их четырехлетнего мальчика. А малыш симпатичный, и поразговаривать с ним частенько хотелось. Вот он ходит в полутемном холле, повторяя:

— Террикон... Террикон... Террикон... — И вдруг: — Бабушка!! Я боюсь!

— А чего ты боишься?

— Террикона боюсь!

Во дворце культуры — большой удобный зал и полноценная сценическая коробка. Здесь обосновался драматический театр, эвакуированный из областного русского города, — театр неплохой, — и мы посещаем его спектакли. Известные артисты, обычно гастролировавшие на юге, устремились на восток и, приезжая в Челябинск, заглядывают в наш дворец культуры, и мы бываем на их концертах. Сюда же ходим и в кино.

Есть у нас уже и знакомые — семья киевлян, занимающая такую же квартиру как наша, у нас с ними — общая лестничная площадка. Глава семьи, — пожилой, с грустными, — даже когда он шутит, — глазами, — специалист, и, кажется, крупный специалист в области применения взрывов в горном деле и, вообще, в промышленности, серьезно утверждающий, что зубы проще и лучше всего удалять правильно направленными взрывами. Его жена занята домашним хозяйством и вязанием. Живет у них молодая девушка — архитектор Женя, — дочь или родственница, работавшая где-либо или нет, уже не помню. Марийка у них бывает часто: она воспользовалась предложением хозяйки и вместе с Женей учится вязать. Вяжут себе толстыми красными нитками кофточки с какими-то пупырышками, и я назвал трех вязальщиц — артель «Красные пупырышки». Глава семьи подхватил название и так назойливо его повторял, что становилось неприятно. Удивило отсутствие чувства меры у этого, казалось бы, культурного человека и вспомнился школьный друг Изя, который в подобных случаях не стеснялся в выражениях: раз — хорошо, два — тоже, а на третий — бьют по роже. Не знаю, что нашла в нас эта семья, но они звали к себе и приглашали составить компанию во дворец культуры. Я бывал у них реже Марийки и часто встречал там шумное дамское, — мне неинтересное, — общество, так и не уяснив, — да я и не старался уяснить, — кто здесь живет, кто пришел в гости, а кто заказывает хозяйке вязанье. Одно было ясно: это общество обеспеченных и сытых. Однажды мы здесь застали пожилую, симпатичную заслуженную артистку из находящегося в Приуральске театра. Она что-то рассказывала из закулисной жизни и забавно изображала своего косноязычного директора, который якобы говорил: «Не забывайте: зритя — она щусествует».

Мои сотрудницы и женщины, заходящие к нам, жалуются на усталость, недомогания, на заброшенность и болезни детей, но не ропщут и терпеливо несут свой крест, понимая — решается наша судьба, и нет другого выхода. Замерев, с затаенной надеждой жду последние известия и каждый раз слышу описание героических подвигов, то есть — какой ценой дается нам оборона, и время от времени еще о том, какой город мы оставили на Северном Кавказе. Подвиги — везде: не так далеко от Москвы, куда скоро год как отогнали немцев и остановились, в осажденном Ленинграде, вымирающем от голода и холода, в руинах Сталинграда, где идут бесконечные бои за подступы к Волге, в степях Кавказа, где немцы продвигаются к горам и нефтяным промыслам, в Арктике, в тылу врага... Разговоров о положении на фронте не услышишь — об этом даже думать страшно. Почему Красная армия все еще отступает? Почему ее наступления замирают, как под Москвой, или терпят катастрофы, как в Крыму и на Изюм-Барвенковском направлении? И об этом разговоров не услышишь: то ли во время пожара не ищут его причины, то ли тема слишком рискованная, а нас давно отучили от откровенных разговоров. Молчу и я, но хорошо чувствую фальшь официальных объяснений. Неизбежность войны понималась, чувствовалась, угадывалась, носилась в воздухе, даже отразилась на нашем поведении в институте: как с цепи сорвались — сказал о нас декан. Война могла начаться в любой день, и этому никто бы не удивился. Весной сорок первого прочли сообщение ТАСС о том, что в Лондоне советский корреспондент был впервые допущен на зенитную батарею. Это неспроста, — шепотом говорили друг другу я и мои ближайшие друзья. И сам факт, и сообщение о нем неспроста — говорили у нас за столом. — Похоже, что скоро будем воевать с Германией. В городе начались покупки впрок. Внезапное нападение? В «Поединке» Куприна есть выражение, ставшее почти пословицей (привожу по памяти): вся рота идет не в ногу, один поручик шагает в ногу. Так что же: все мы шагали не в ногу, один Сталин шагал в ногу? Не верю и второй официальной причине: немецкая армия получила полуторагодичный опыт ведения современной войны, Красная армия такого опыта не имела. Да, Гитлер очень быстро разгромил Польшу, но это было так, как если бы здоровенный верзила избил ребенка. Сталин пытался проделать то же с Финляндией, но не смог. Да, немцы оккупировали страну за страной, но нигде не встречали серьезного сопротивления. Так где же их опыт? Не на Балканах ли, где они увязли в отчаянном сопротивлении народов? А разве мы не имели опыта? Забыли, как громили японцев в Монголии? А разве японцы воюют хуже немцев? Эти объяснения — ложь для прикрытия настоящей причины, а она торчит как шило из мешка. Но попробуй о ней сказать!

Бывает, что во сне я громко смеюсь — на Сирохинской об этом знают давно. Марийка говорит, что смех во сне производит странное и неприятное впечатление. Однажды в Нальчике, когда я хохотал, она стала меня будить, а утром сказала, что я ответил: «Не мешай — мне смешной сон снится». Я рассказал сон и, наверное, поэтому его запомнил: в Харькове Марийка и я спрятались от холодного осеннего дождя под аркой Дворца труда, прибежала мокрая собачонка, встряхнулась и сказала: «Ну и погодка!» В Харькове... В Нальчике... Наши войска оставили и Нальчик — немцы добрались до главного Кавказского хребта... Аржанкова могли призвать в армию. Алексену восемнадцатый год — его могут отправить в Германию. Мама с Алексенкой останутся сами. Больше всех жалко Алексенку. Спустился занавес и над этим городком — Бог знает, что там делается. Где Федя? Смог ли уехать? А если нет? Он же из выкрестов, а у мамы длинный язык, и она давно могла об этом разболтать. Представил, как немцы ведут татов. Вижу старух, несущих корзинки со своим жалким товаром, вижу рыжеватого, веснушчатого пожилого, он остановился и что-то беззвучно говорит, но я по движению губ понимаю: «Прости и помоги, прости и помоги». Немцы бьют его прикладами. Марийка меня будит: «Ты кричал. Перевернись на другой бок».

Мы редко ездим в Челябинск: всего два выходных в месяц, и то если в один из них не устроят воскресник — с нами не церемонились. Витковские приезжали к нам еще реже, за все время раза два-три. С Людмилой Игнатьевной Марийка переписывалась. Людмила Игнатьевна, как и в Харькове, преподавала в школе, а как она устраивалась с ребенком, я не помню. Однажды из Рубцовска пришло необычное письмо: наш адрес написан почерком не Людмилы Игнатьевны, а другим, мучительно знакомым, и указан другой обратный адрес, а в конце его: Ф.А. Майоров. Господи, да это же Федя! Он успел бежать из Нальчика, повторил наш путь через Махачкалу и Астрахань, из Астрахани ехал по железной дороге на открытой платформе. Некоторые его спутники ехали в Рубцовск, говорили, что там много харьковчан, Феде было все равно куда ехать — так он оказался в Рубцовске. Работает юрисконсультом в жилищно-коммунальном отделе тракторного завода. Виделся с Людмилой Игнатьевной — у нее будто бы все благополучно, если только может быть благополучно у нас в такое время. У Феди резко ухудшилось состояние здоровья: замучила одышка, подскакивает давление, появилась сердечная аритмия. Интересуется нашей жизнью и просит писать — по эту сторону у него — только мы.