Митингование в МИД

Митингование в МИД

Теперь уместно остановиться на общей перемене всего строя и духа нашего ведомства, происшедшей несмотря на то, что почти все остались на своих местах и всё внешне текло по-старому. То новое, что пришло в министерство, вернее, ворвалось к нам с Февральской революцией, заключалось в формуле, высказанной кем-то в это время: «Заговорили молчавшие»[45]. Митингование, столь типичное для России в это время, в МИД было безусловным новшеством и полной неожиданностью.

Началось оно в самые первые дни революции по весьма странному поводу: какой-то инженер Константинов (так, во всяком случае, нам передали) пригласил в Петроградскую городскую думу представителей всего чиновничества для обсуждения своего отношения к Временному правительству и Февральской революции вообще. Что это был за инженер Константинов, никто у нас не знал, не знали также, кто ему дал право устраивать такого рода во всех отношениях необыкновенное собрание и что там собирались делать. Несмотря на эту полную неосведомлённость, весть о «чиновничьем митинге» облетела министерство, и с разрешения Милюкова в свободных апартаментах квартиры министра собрался первый митинг ведомства под названием «Чрезвычайное общее собрание служащих МИД».

На этом совершенно импровизированном митинге, на который пришли все, кроме Милюкова, Нератова и Нольде, нам доложили, в чём дело, и начались «прения», как и во всех собраниях. Первым говорил вице-директор Экономического департамента князь Лев Владимирович Урусов, будущий председатель нашего Общества служащих МИД. Его речь была выражением тревоги каждого из чиновников за свою личную судьбу. Он говорил: если сегодня нам из неизвестного источника власти, именуемого «революцией», поставили министра, к которому мы относимся с доверием и который относится так же к нам, то, может быть, недалеко то время, когда нам назначат в министры «товарища Степана», который нас не пожалеет. Урусов предлагал устроить Общество служащих МИД, которое должно было войти в федеративную связь с чиновничьими союзами, и, следовательно, наше теперешнее собрание должно было делегировать в Городскую думу своих представителей и дать им соответственные мандаты.

Другие ораторы шли дальше, предлагая ввести «контроль над внешней политикой Временного правительства». Тогда пришлось выступить мне и предупредить собравшихся о том, чтобы не устраивать «революции в революции», что можно, конечно, не признавать совершившейся революции, но если её признавать, нельзя над министром иностранных дел ставить какой-то комитет чиновников для контроля его политики, что это будет «приказ № 1 по дипломатическому ведомству». Я предлагал учредить Общество служащих, откинув всякие дипломатические амбиции.

<…>

митета возрастало прямо пропорционально важности политических событий.

На первом же общем собрании чинов МИД между прочими был поднят и вопрос о приветствии Временному правительству, но был снят, так как, по словам одного из служащих, граф Капнист, новый управляющий Отделом печати, был завален приветственными телеграммами со всех концов России и, «само собой разумеется, каждый разумный человек приветствует появление Временного правительства». Это, действительно, совершенно соответствовало истине. Характерно то, что на наши общие собрания являлись не только все чиновники ведомства, но и случайно находившиеся в Петрограде послы (Н.Н. Гирс, например, бывший посол в Вене) и посланники (И.Я. Коростовец, де Плансон и др.). Всё это придавало собраниям значение действительно всеведомственных сборищ.

Проявилась и неведомо откуда взявшаяся демагогия. Так, например, один из молодых дипломатов, бывший 3-й секретарь нашего посольства Фонвизин, перед самой войной назначенный камер-юнкером, вдруг ударился в левизну, требовал включения в устав общества слов о «принципиальном сочувствии Интернационалу», причём, когда его спросили, о каком «Интернационале» он говорит, он несколько смутился, но всё же продолжал настаивать на употреблении слова «Интернационал», хотя бы с пояснением о «вселенском братстве народов». Этот же Фонвизин в редакционном предварительном совещании настаивал на исключении из мотивировочной части вступления к уставу слов о «внутреннем и внешнем могуществе России», утверждая, что это «империализм».

Когда на выборах Фонвизин оказался забаллотированным, он пошёл к Милюкову и спросил, может ли он в качестве чиновника МИД состоять в партии кадетов. На это Милюков ему ответил, что если он сам может состоять в этой партии, то не имеет права запрещать это своим подчинённым, и что, вообще говоря, его как министра не интересует вопрос о партийной принадлежности служащих министерства, это дело каждого из них в отдельности и неотъемлемое право всякого гражданина. Тогда Фонвизин попросил у Милюкова разрешения вывесить объявление в стенах министерства о том, что он, Фонвизин, принимает запись служащих в партию кадетов в такое-то время в таком-то отделе министерства, показав при этом текст заготовленного объявления. Милюков прочёл его и разрешил. Действительно, это объявление было вывешено.

Встречено оно было скорее враждебно, чем сочувственно (записалось у Фонвизина на всё министерство четыре человека), не потому что в это время не сочувствовали кадетской партии, а потому что демагогия Фонвизина была слишком груба. В то же самое время попустительство Милюкова в отношении этого объявления и опасность чисто партийного начала в его политике по отношению к личному составу министерства произвели самое неблагоприятное впечатление и психологически сильно повредили Милюкову в глазах всех серьёзных работников министерства. Закрадывалось подозрение, что Фонвизин действует так не без одобрения министра. Кроме того, это объявление сразу же попало в печать и было истолковано газетами некадетского направления как «заманивание» чиновников в кадетскую партию. После этого объявление было снято, оставив, однако, по себе дурную память. Фонвизин же продолжал «леветь» и потом исчез из министерства, сыграв известную роль в корниловском деле в качестве помощника комиссара правительства при Ставке. «Левизна» Фонвизина не действовала заразительно на массу служащих, так как все помнили, с какой настойчивостью он добивался перед войной камер-юнкерского звания, но всё же кое-кто последовал его примеру, и афиширование своего сочувствия или принадлежности к кадетской партии явилось новым способом продвижения по службе.

Сам Милюков, за исключением легкомысленно разрешённого Фонвизину вербования в партию, был до такой степени поглощён своими министерскими обязанностями и так мало внёс перемен в состав министерства, что упрёка в «заманивании» своих подчинённых в кадетскую партию не заслуживает. М.И. Терещенко считался иногда с «демократическим» уклоном того или иного кандидата в самом начале своего управления ведомством, но потом стал опять очень либерален и, в противоположность Милюкову, который опасался принимать в МИД лицеистов и правоведов, дабы не поддерживать «кастовый дух ведомства», открыл снова приём из лицея и правоведения (т.е. ранее кончивших эти учебные заведения) и даже Пажеского корпуса.

Не могу не указать также на одно явление, имевшее место не в первые дни Февральской революции, а значительно позже. В конце апреля и в мае вдруг, как по сговору, митинговые ораторы на улице стали наряду с «капиталистами, помещиками и бюрократами» также бранить и «дипломатов». И.Я. Коростовец, проходя мимо такого небольшого митинга, имел неосторожность язвительно заметить, что, наверное, самому оратору не вполне ясно, что значит слово «дипломат», и когда тот обратился к нему с вопросом: «А вы знаете?», Коростовец ответил утвердительно, заявив, что сам «дипломат». Тогда толпа заволновалась, закричала: «Арестовать его!», и его куда-то повели в самом враждебном настроении. Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы при виде сопровождаемого толпой штатского какой-то встречный солдат не разъяснил, что это «ошибка», «так как дипломат — это такой человек, который всегда живёт за границей и никакими русскими делами не занимается». Коростовца освободили, а зачинщик его ареста, как водится, сразу скрылся.

После этого случая нам было вообще рекомендовано не выявлять наших истинных званий — предупреждение далеко не лишнее, но не всеми соблюдавшееся, так как вскоре после этого другой молодой человек из нашего министерства, слушая страстную речь на каком-то митинге, где оратор говорил о том, что «царских дипломатов надо вешать», вдруг выступил со словами: «Вешайте меня — я царский дипломат». Его выступление было настолько неожиданно, что вызвало всеобщий смех и попало затем без обозначения фамилии в печать. Это был М.М. Гирс, вице-директор Среднеазиатского отдела. На этот раз нам самым решительным образом было запрещено употреблять на улице слово «дипломат», а уличная агитация против «дипломатов» становилась всё систематичнее и разнузданнее.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >