Положение евреев в России и её отношения с САСШ

Положение евреев в России и её отношения с САСШ

Другим вопросом, внезапно обострившимся в дипломатическом отношении, и довольно неожиданно, в период моего управления Юрисконсультской частью, оказался вопрос еврейский. Начало ему положил начальник американского Красного Креста в России, явившийся как-то к нашему товарищу министра В.А. Арцимовичу и оставивший ему довольно безобидный по внешнему виду меморандум, в котором американский Красный Крест осторожно сообщал, что его операции в России могли бы принять значительно больший размах, если бы не…оппозиция некоторых американских кругов, а именно еврейских, обвиняющих русское правительство будто бы в том, что хотя евреи — русские подданные несут во всех отношениях одинаковые с коренным русским населением повинности, и в частности военные, но в то же время они до сих пор не пользуются в России целым рядом общечеловеческих прав, как-то: правом свободного передвижения, свободного выбора места жительства, не допускаются на равных правах с русскими в учебные заведения, на государственную службу, на общественные должности, да и вообще русское правительство на каждом шагу проявляет своё недоброжелательство к еврейской народности.

К меморандуму он приложил также пачку американских вырезок, свидетельствовавших о широкой и упорной газетной кампании против русского царского правительства. На словах этот же американец жаловался на то, как трудно ему в связи с этим доставать нужные средства, что помощь, оказываемая американским Красным Крестом Англии, Франции и Италии, несравнима с той практически ничтожной помощью, которую получает Россия. Он указал также на то, что по своему настроению широкие круги американского общества самым искренним образом расположены к русскому народу, что они очень мало осведомлены о деятельности русского правительства и что он, конечно, ни малейшим образом не солидаризируется с газетными обвинениями русского правительства в юдофобии, но при сложившихся обстоятельствах ему невозможно игнорировать эту часть американской прессы и общества; что, если бы русский МИД предоставил в его распоряжение официальные материалы, которые могли бы ему помочь показать «в истинном свете» отношение русского правительства к евреям, это было бы крайне полезно «для развития в более широком размере операций американского Красного Креста».

Хотя, конечно, всё это было высказано и написано в форме, которую трудно было бы назвать попыткой американского вмешательства в русские внутренние дела, но в связи с крайне несдержанным характером газетных нападок на русское правительство на самом деле это было так. Американский Красный Крест в России был в самых тесных отношениях с американским послом в Петрограде Френсисом, и было совершенно ясно, что без ведома и согласия американского посольства, а следовательно, и вашингтонского правительства такое выступление было бы немыслимо. Это был самый банальный способ начать переговоры с русским правительством по такому больному вопросу, как еврейский. Ясно было также, что речь идёт не о «расширении операций американского Красного Креста в России», а о чём-то неизмеримо большем. Неудивительно было также и обращение именно к Арцимовичу, а не к Нератову и Сазонову. В иностранных дипломатических кругах Петрограда было, конечно, прекрасно известно, что Арцимович «политикой не занимается», и это было удобно для придания большей скромности американскому шагу. В то же время Арцимович был женат на американке и был своим человеком в американском посольстве в Петрограде.

Всё это вместе было очень удачно для бесшумного поднятия вопроса, которому САСШ придавали огромное значение. Достаточно вспомнить, что вступление Северной Америки в войну последовало почти немедленно за Февральской революцией в России, и это событие сыграло огромную роль в решении вашингтонского правительства отказаться, наконец, от непопулярной позиции нейтралитета. Тем интереснее становится попытка в 1915 г. найти общий язык между царским правительством и САСШ.

Арцимович тут же ответил своему американскому собеседнику, что, как видно из беглого обзора меморандума, обвинения части американской прессы сводятся к законодательным ограничениям в правах евреев и к недоброжелательному и пристрастному отношению русского правительства к евреям — русским подданным. Что касается первого, то закон может быть отменён только силой закона, значит, эта часть пожеланий американских евреев может быть осуществлена только через народное представительство, согласно нашим основным законам. Правда, правительство имеет право инициативы, но в конечном счёте всё-таки всё зависит от народного представительства. Во-вторых, в отношении недоброжелательства к евреям со стороны правительства он, Арцимович, самым решительным образом утверждает, что это неверно. Правительство не делает никакого различия между русскими подданными в зависимости от исповедания или же национальности, оно только связано законом, который не оно установило и который оно собственной властью изменить не в силах. Но во всех многочисленных случаях заграничной ли или же внутрирусской материальной помощи русским подданным, пострадавшим так или иначе от войны, никакого различия между евреями и коренным русским населением не делается. Например, в широкой помощи застигнутым войной за границей русским подданным, оказанной МИД, было полное равенство в отношении всех национальностей, прямо предписанное циркулярами ведомства. В отношении беженцев из занятых неприятельскими войсками мест Российской империи точно так же соответствующие ведомства никакого различия между отдельными народностями России не делают. Наконец, МИД предписал нашим консульским агентам в Палестине оказать русским евреям всяческую поддержку в смысле возвращения в Россию по их желанию, и по сию пору в Египте, например, такая помощь оказывается.

На прощание Арцимович обещал представить в распоряжение американского Красного Креста достаточно убедительный в этом отношении официальный материал и, кроме того, самым внимательным образом отнестись к поднятому американской прессой вопросу, так как и русское общество, и правительство выражают самую искреннюю благодарность за оказанную до сих пор Североамериканскими Соединёнными Штатами помощь и вообще традиционно с величайшей симпатией относятся к американскому народу. Однако Арцимович сказал, что вообще, если взять расовые и национальные вопросы во всех странах, даже независимо от законодательных положений в самых цивилизованных из них (он сослался на свои наблюдения в бытность русским консулом в Сан-Франциско в отношениях американцев к жёлтой и чёрной расам), общество до сих пор ещё относится к ним не так, как следует, но, конечно, правительства должны стоять выше этого и по мере возможности направлять общественное мнение; он, Арцимович, надеется, что вашингтонское правительство, ознакомившись с официальными русскими материалами, окажет необходимое моральное давление на американскую прессу и общество.

На этом разговор и кончался. Конечно, можно было отнестись к поднятому американцами в такой осторожной и деликатной форме еврейскому вопросу формально и ответить трафаретным образом, что «по конституции» вопрос о еврейских ограничениях зависит от законодательных палат, значит, не от правительства, а правительство можно было бы реабилитировать рядом административных циркуляров о равноправии евреев с русскими во всех случаях, когда это прямо не запрещено законом. Можно было, кроме того, сказать, что еврейский вопрос — чисто «внутреннее дело» России, что никакое «иностранное вмешательство» формально в него недопустимо, и сослаться на отношение американцев к неграм, японцам и китайцам. Так, конечно, и поступало раньше русское правительство, так оно, может быть, поступило бы и теперь, но момент и обстановка для такого хотя бы и вежливого, но решительного формального отказа даже обсуждать этот вопрос были для России совершенно неподходящи.

Первый год войны заканчивался под тяжёлым впечатлением отступления 1915 г., на Западном фронте также трудно было ожидать быстрой перемены военного положения в благоприятном направлении, и при этих условиях вступление Америки в войну представляло огромную важность для России. Конечно, если бы удалось путём искренних переговоров и решительных уступок в еврейском вопросе купить помощь Североамериканских Соединённых Штатов, то весь ход войны совершенно изменился бы. Вступление Америки в 1915, а не в 1917 г., когда Россия вошла в полосу революции, из которой не так-то легко было выбраться, как показали дальнейшие события, означало бы новый фазис войны тогда именно, когда русская армия ещё не разложилась, как это уже было в 1916 г.

Естественно, что когда Арцимович немедленно сообщил Сазонову и Нератову о разговоре с американским начальником Красного Креста, это произвело на них обоих сильнейшее впечатление. Возможность привлечения Америки путём уступок по еврейскому вопросу была настолько соблазнительна, что, несмотря на то что ни Нератов, ни Сазонов не были, вообще говоря, юдофилами, они оба самым решительным образом принялись за еврейский вопрос. Но тут весь ужас российской действительности вставал перед ними. При существовании Маклакова и Щегловитова в качестве министров внутренних дел и юстиции, при таком реакционном премьере, как Горемыкин, при настроении государя, так ясно проявлявшемся в его пометках на всякого рода черносотенной литературе, подсовываемой ему в качестве программы деятельности Совета министров, о чём я подробно говорил выше, при крайне правых устремлениях двора, который был гораздо ближе к государю, чем Совет министров, можно ли было ставить еврейский вопрос так, чтобы громогласным провалом дела, в особенности при значительном правом элементе в Государственной думе, не говоря уже о Государственном совете, окончательно не испортить русско-американских отношений? С другой стороны, ограничиться полумерами, прибегнуть к банальным обещаниям сразу же после войны поставить еврейский вопрос и т.д. означало бы явно не достичь цели. Только решительный поворот в этом деле мог дать требуемый дипломатический эффект, то есть вступление Америки в войну.

Надо было действовать, и при этом решительно, но осторожно, дабы преждевременно не разглашать дела. Чтобы сломить грандиозное сопротивление, надо было поставить на карту не только свою карьеру, но для успеха дела проявить железный характер Бисмарка или по крайней мере Столыпина. Сазонов, beau-frere[23] Столыпина, был его горячим поклонником, его портрет всегда находился на его письменном столе в кабинете министерства, и во многом он ему подражал. Только что вырванная победа по польскому вопросу показала, что он и теперь не боялся идти на решительные шаги. Но, во-первых, в этот момент Царство Польское было занято уже немецкими войсками и слово «автономия» не могло иметь сейчас же практических последствий, а, во-вторых, еврейский вопрос был краеугольным камнем всей столыпинской политики, и Сазонову пришлось бы проявить столыпинскую решительность — пойти полностью вразрез со столыпинскими традициями. Не надо было закрывать глаза и на то, что нельзя же было ограничиться в угоду Североамериканским Соединённым Штатам уступками только по еврейскому вопросу, следовало, значит, менять вообще весь курс внутренней политики; другими словами, уничтожать всё сделанное Столыпиным. Для этого, конечно, Сазонов не годился. Всё, что он мог сделать, это испортить самым бесповоротным образом свою репутацию среди правых, что и произошло.

О начале этого дела я узнал дня через два после визита американца к Арцимовичу. В это время происходили только совещания в страшном секрете между Сазоновым, Нератовым и Арцимовичем, да ещё была послана пространная телеграмма Ю.П. Бахметеву, моему дальнему родственнику, бывшему тогда послом в Вашингтоне, чтобы он дал самую подробную картину отношения американского общества и правительства к еврейскому вопросу в России, с поручением осторожно и частным образом, не связывая себя какими-либо определёнными обещаниями, выяснить, какое значение может иметь решительный поворот русского правительства в еврейском вопросе для вступления Северной Америки в войну. Узнал я обо всём этом от Арцимовича, который передал мне упомянутый выше меморандум с газетными американскими вырезками и просил хранить его в нашей части в «секретном архиве».

Кроме того, посвятив меня в это дело в самом доверительном порядке, он просил меня составить 1) справку о том, какие, по нашим законам, ограничения существуют для евреев, и 2) составить в форме aide-memoire обстоятельную записку с использованием всех материалов, имеющихся в МИД по еврейскому вопросу, а также дел Совета министров, хранящихся в нашей Юрисконсультской части, для перечисления всех мер русского правительства, в которых подчёркивались бы или специальное благоволение к евреям, или же принцип полного их равенства с другими народностями России. Все статистические данные, которые я мог бы по этому вопросу найти, надо было привести в этой записке, которая должна была быть написана по-французски, то есть получить общедипломатическое значение. Обращаться за материалами в другие ведомства Арцимович мне категорически запретил, дабы там даже и подозрения не возникало, что наше министерство этим вопросом интересуется.

Должен сказать, что мне и раньше приходилось довольно часто иметь дело с Арцимовичем по разным поводам, но со времени моего управления Юрисконсультской частью мне кроме этого приходилось еженедельно докладывать ему по делам так наз. Малого совета министров, то есть по тем делам Совета министров, которые не имели политического характера и слушались в Совете товарищей министров под председательством государственного контролера. Этот Малый совет министров решал те дела, которые когда-то находились в ведении Комитета министров, то есть утверждение уставов акционерных обществ, всевозможные концессии, пенсии для высших чинов, когда между ведомствами не возникало разногласий (в этом случае они вносились в Большой совет министров) и т.п. Эти дела не имели спешного и злободневного характера, и Нератов, крайне занятый текущей работой в министерстве, передал их Арцимовичу. Последний очень внимательно к ним относился, просил ему заранее доставлять дела и ведомости и любил беседовать со мной по этим делам, хотя они обычно нашего министерства не касались.

Свою просьбу о записке по еврейскому вопросу Арцимович оговорил тем, что справка о русских законах касательно евреев вещь спешная, между тем как в aide-memoire не столько важна спешность его составления, сколько полнота материала. На это я сразу же сказал, что сомневаюсь, чтобы в нашем ведомстве можно было найти сколько-нибудь значительный материал, и при этом убедительный для американцев. Арцимович ответил: «Тем лучше. Чем меньше сделано, тем больше мотивов делать», и тут же добавил, что только в случае провала всего дела в Совете министров эта записка будет послана, чтобы как-нибудь сгладить отрицательное впечатление в Америке, и что, конечно, весь бой по еврейскому вопросу будет вестись в Совете министров. Тогда я попросил Арцимовича разрешить мне пока только собирать материал для записки, так как, по-видимому, в нашем ведомстве ещё не знали, что писать. Я знал, что Арцимович любил всякого рода докладные записки. С другой стороны, мне было очевидно, что ни Арцимович, ни Сазонов ещё сами не знают, какой ответ они дадут американцам. На этом и решили.

Я действительно на другой же день передал справку о русских законах по еврейскому вопросу и вечером того же дня увидел её в руках у Сазонова, который мне сказал, чтобы завтра при докладе в Совете министров я дал ему ещё один экземпляр для Кривошеина, который тоже этим вопросом интересуется. После заседания в Совете министров Сазонов попросил у меня ещё два экземпляра этой справки — для Горемыкина и Барка. Тогда я спросил, не лучше ли размножить на ротаторе, но Сазонов возразил, сказав, что канцелярия Совета министров через два дня вместе с историческим очерком развития русского законодательства по еврейскому вопросу напечатает эту справку в приложении. Таким образом, еврейский вопрос вступил в полосу обсуждения в Совете министров. Вместе с этим Сазонов просил меня, как только я получу эту записку из канцелярии Совета министров, тщательно проверить её с точки зрения правильности освещения вопроса. «Я Горемыкину и его канцелярии не верю», — сказал Сазонов.

Действительно, не через два, а через четыре дня пришла из канцелярии Совета министров отпечатанная обычным образом записка по еврейскому вопросу, не помеченная в ведомости дел, — это был, так сказать, подготовительный материал, который мог послужить основанием для суждений Совета министров, но не обязывал к принятию каких-либо решений, подлежащих внесению в протокол. По своему содержанию эта довольно обширная и внешне гладко изложенная записка заключала сжатый исторический обзор русского законодательства по еврейскому вопросу, в виде приложения фигурировала моя справка о действующих законах, без всяких изменений или дополнений. Умелой, но бессовестной рукой были подобраны факты, показывавшие, как всякое ослабление законодательных ограничений вызывало подъём революционного брожения в России. Здесь не было, конечно, лубочных черносотенных стереотипных указаний на «жидомасонство» и т.п., но было нечто худшее — сознательное искажение всей фактической стороны дела, вплоть до явных передержек и хронологических ошибок.

По прочтении этой записки мне стало совершенно ясно, что Горемыкин ни в коем случае не на стороне Сазонова, а зная горемыкинскую манеру безошибочно угадывать то решение вопроса, которое в конечном счёте одержит верх, можно было утверждать, что только чудо могло дать Сазонову шансы на успех. Отметив главные погрешности против фактической стороны дела, я сейчас же с этой запиской и очередными делами Совета министров отправился к Сазонову. Мне пришлось подождать, так как у него сидели в это время Палеолог и Бьюкенен. Когда они ушли, я прошёл к Сазонову. Там же был Нератов, присутствовавший на этот раз при совещании Сазонова с послами, хотя он это обычно не делал, — его, очевидно, Сазонов вызвал специально. Когда я показал Сазонову записку, тот в большом возбуждении сказал: «Я узнаю об этой записке последний, Палеолог и Бьюкенен уже знают о ней раньше меня. Канцелярия Совета министров — дырявое сито, у нас не может быть тайн от иностранцев, пока Горемыкин у власти». Затем он быстро прочёл всю записку и, ни слова не говоря, передал Нератову. Тот читал её медленно и со свойственной ему внимательностью. Наконец они переглянулись, и Сазонов, обратясь к Нератову, спросил: «Что ты об этом памфлете думаешь?» Тот с улыбкой сказал: «Очередной горемыкинский подвох».

После этого Сазонов спросил меня, успел ли я проверить содержание записки. Я с карандашной заметкой в руках отметил главные передержки. Сазонов, как всегда, когда был взволнован, стал ходить по кабинету, всё время говоря: «Это шулерство! Это недобросовестно! Так мы никогда не выиграем войну». Нератов же сидел спокойно и по своей привычке читал записку второй раз, затем сделал сам собой напрашивавшийся вывод: «Всё погибло». Тут как-то сразу Сазонов успокоился и вызвал по телефону Кривошеина, прося его до заседания Совета министров заехать к нему. При этом он предложил Нератову остаться завтракать у него, а меня попросил самым спешным и кратким образом составить замечания на записку, отметив хотя бы то, о чём я ему говорил, и просил через курьера в запечатанном конверте на его, Сазонова, имя передать ему до двух часов дня, когда должен был приехать Кривошеин.

Когда я вышел от Сазонова, было около часа дня, времени, таким образом, оставалось мало. Я сел прямо за машинку и к двум часам приготовил контрзамечания на четырёх страницах малого формата. Хотя это, конечно, была очень краткая заметка, тем не менее всё главное было отмечено. Когда я спустился вниз, Кривошеина ещё не было, а Сазонов и Нератов были в кабинете. Сазонов очень удивился, что я успел так много написать, и весьма любезно просил извинения, что задержал меня в неурочное время (от часа до трёх часов дня у нас служебный перерыв для завтрака). В этот момент курьер доложил о приезде Кривошеина, и я не без удовольствия ушёл, так как эта спешная и ответственная работа требовала всё же большого напряжения нервов.

Должен сказать, что вернувшись после завтрака в министерство, я на этот раз отложил всю текущую работу и занялся снова еврейским вопросом. При той головоломной спешке, при которой решались в это время дела такой политической важности, не было бы ничего удивительного, если бы в мою справку вкрались ошибки, а между тем недостаточно мотивированное выступление Сазонова по еврейскому вопросу безусловно самым пагубным образом отразилось бы на его и без того безнадёжном предприятии. Вот почему я ещё раз проверил на основании всех имевшихся у меня материалов правильность написанного, и хотя у меня не было под рукой записки канцелярии Совета министров, я отлично помнил все её основные положения. Поскольку еврейский вопрос только случайным образом попал вдруг в круг моих дел, то, естественно, при дальнейшем развитии дела мне самому было необходимо в него углубиться. Кроме того, надо было резюмировать все материалы, собранные мною в МИД в связи с просьбой Арцимовича, хотя последний и не торопил меня, зная, что судьба вопроса будет решена в зависимости от удачи или неудачи сазоновской борьбы в Совете министров.

То, что я мог найти в наших различных департаментах или отделах, было довольно жидко. Что касается помощи русским подданным за границей, то точных статистических данных о распределении помощи по национальностям не было, хотя все необработанные материалы были уже около года в руках МИД. Зато более утешительные сведения находились в Ближневосточном политическом отделе в связи с русской помощью русским евреям из Палестины. Но всё же это был единичный факт. В общем и целом наше ведомство не держалось ни юдофобской, ни юдофильской позиции, да и вообще по давнишней традиции считало этот вопрос чисто внутренним. При дальнейшем изучении дела я обнаружил ещё ряд неточностей и передержек в записке канцелярии Совета министров и отметил их на всякий случай. Еврейское досье Юрисконсультской части, таким образом, возросло уже довольно значительно.

Вечером в седьмом часу я был по другому делу у Нератова и застал у него уже папку с делами сегодняшнего заседания Совета министров, вернувшуюся от Сазонова. По установившемуся обычаю, Сазонов после каждого заседания Совета министров возвращал дела Нератову с собственными пометками о главных решениях, тот их читал, чтобы быть в курсе дела, а затем возвращал по принадлежности нам, в Юрисконсультскую часть. После очередных текущих дел Нератов вернул мне дела Совета министров и сказал, что еврейский вопрос разбирался только вскользь, так как, оказывается, не все министры получили записку канцелярии Совета министров, в том числе Барк и Кривошеин. Сазонов нашёл её «тенденциозной и односторонне составленной», а кроме того, указал на ряд ошибок и неправильностей, а Горемыкин сказал, что он тоже недостаточно с ней ознакомился.

Решено было каждому из заинтересованных ведомств составить справку о еврейском вопросе с точки зрения данного ведомства. Эти справки, однако, не следовало печатать в обычной форме, они должны были служить только материалом для обсуждения министрами в секретном порядке, то есть без внесения в протокол и без присутствия чинов канцелярии Совета министров. Нератов, как и следовало ожидать, попросил меня составить новую, уже третью по счёту записку, если считать справку о законах по еврейскому вопросу, составленную мной. Я, конечно, не отказался, но заметил, что, хотя мне это никакого труда не составит, так как я уже всё равно этим занимаюсь, но боюсь, что здесь вопрос о записках играет второстепенную роль, поскольку и Маклаков, и Щегловитов не могут не знать основных мотивов и оснований прежней политики русского правительства.

В ответ Нератов показал мне только что полученную депешу от Бахметева из Вашингтона, где тот очень обстоятельно и подробно отвечал на поставленный ему Сазоновым вопрос о значении русских уступок по еврейскому вопросу для помощи России со стороны Северной Америки и, в частности, о вступлении её в войну на стороне союзников. Бахметев привёл достаточно полную анкету, причём из неё следовало, что решительный поворот в этом деле отразился бы немедленно и самым осязательным образом на русско-американских отношениях. Может ли этот поворот вызвать мгновенное объявление войны Центрально-европейскому блоку, этого, конечно, нельзя предсказать, но, учитывая несомненное и очень сильное влияние еврейских американских кругов, стоящих в общем сейчас на позиции благожелательного нейтралитета в отношении союзников, можно с уверенностью говорить в этом случае о неминуемости вступления Североамериканских Соединённых Штатов в войну на стороне союзников, так как военная партия крепнет с каждым днём благодаря безрассудной подводной войне Германии, вызывающей открытое возмущение американского общества. С другой стороны, и помимо еврейских кругов Соединённых Штатов этот жест русского правительства будет понят как первый шаг к окончательному переходу России к системе конституционного и либерального режима. Таким образом, у противников военной партии вырывался главный аргумент в споре об участии в «освободительной войне» против тевтонского милитаризма, а именно наличие среди союзников полуавтоматического государства — России, ещё менее демократического, чем Пруссия и Австрия.

Конечно, я передаю только сущность обширной телеграммы Бахметева. Ни один посол императорской России не решился бы в 1915 г. писать в Петроград о желательности в видах внешней политики преобразовать Россию в «либерально-демократическое парламентарное государство», и уж последний из них был бы Юрий Петрович Бахметев, один из немногих наших дипломатических представителей, ушедших в отставку из-за своих монархических убеждений сразу же после Февральской революции. Само собой разумеется, всё содержание телеграммы было тщательно завуалировано, с устранением всего, что могло бы иметь характер «совета», но тем существеннее было то, что писал Бахметев, так как это исходило от преданного слуги монарха. Как ни затушёвывал он мнение американских государственных деятелей, из всей телеграммы было ясно, что чем искреннее и шире будет проведён «новый курс налево», тем это будет ощутимее для русско-американских отношений и, в частности, для вопроса о вступлении Соединённых Штатов в войну на стороне союзников. При идеологическом направлении политики Вильсона это заявление Бахметева получало большой политический вес.

Говоря откровенно, Сазонов, зная отнюдь не либеральные убеждения Бахметева, боялся с его стороны какого-нибудь подвоха и поэтому, конечно, страшно обрадовался, найдя в его сообщении незаменимую поддержку. Нератов, передавая мне эту телеграмму, несмотря на свой скептицизм, сказал: «Это сильно меняет положение; хотя Сергей Дмитриевич (т.е. Сазонов) и говорит, что от наших ихтиозавров всего можно ждать, но игнорировать такую страну, как Америка, в такой момент они не смогут». Я очень удивился этим словам и спросил Нератова, неужели «ихтиозавры» согласятся и на ответственное министерство, и вообще на требования, довольно радикальные, если не большинства Государственной думы, то большинства её оппозиции, ведь сам Сазонов говорил, что нельзя будет только облагодетельствовать поляков, «жидов» и армян и оставить всё коренное русское население в прежнем неизменном положении. Значит, надо будет открыть вообще «левый курс», а как же можно было об этом думать при наличии Горемыкина, Маклакова и Щегловитова. Нератов ответил на это одной из тех фраз, которые говорят, но в которые говорящий не верит, а именно: можно всё «делать постепенно». Дальше он, помолчав, добавил, что, конечно, «это так легко не пройдёт». На том наш разговор прекратился. Я получил, таким образом, поручение изготовить новую записку, так как она понадобится «через три-четыре дня, после того как Сазонов повидает государя». Значит, Сазонов, как и в польском вопросе, по-видимому, главную свою ставку делал на государя, которого он, очевидно, хотел убедить бахметевской телеграммой.

К назначенному сроку у меня были изготовлены довольно обширная записка по еврейскому вопросу и проект французского aide-memoire, где я главным образом оперировал фактическими данными из практики нашего министерства и его заграничных представителей, но что касается, так сказать, «соуса» к этому aide-memoire, то есть выводов и более или менее определённых обещаний, то я оставил пустое место, так как наше министерство не могло самовольно выдавать векселя по вопросам внутренней политики. Я передал aide-memoire Арцимовичу, тот очень этому обрадовался, но когда я ему показал этот документ, не содержавший ничего, кроме фактического материала, и объяснил, почему я так именно его составил, Арцимовичу оставалось лишь согласиться с тем, что «вопрос ещё не созрел».

Когда же я отправился к Сазонову и вручил ему записку по еврейскому вопросу, то нашёл его в крайне подавленном состоянии, по-видимому, «ихтиозавры» не желали ему уступать. Он поблагодарил меня, но ни слова не сказал, приняв записку. Нератова не было, а между тем вошёл Шиллинг с делами. Когда я в тот же день был у Нератова и сказал, что уже передал записку Сазонову, он почти весело заметил: «Думаю, что этот вопрос придётся отложить, у нас осложнения с Болгарией». Но Нератов ничего не сказал мне об аудиенции Сазонова у государя, конечно, щадя своего начальника и друга.

О том, что произошло в Царском Селе, узнал я довольно скоро и совершенно случайно от моего хорошего знакомого Н.Н. Нахимова, бывшего в это время, вместе с Юрьевым, секретарём Горемыкина. Я встретил его у одних моих родственников, где он часто бывал, и как только он меня увидел, первыми словами его были: «Ну Сазонов ваш — вот дипломат!» И, весело смеясь, он тут же, в присутствии моих родственников — молодых людей, служивших в кредитной канцелярии министерства финансов, рассказал подробно о посещении Сазоновым государя. По его словам, как только Сазонов открыл рот по еврейскому вопросу, государь сразу же его остановил: «Вы думаете, что, если мы дадим им равноправие, они на этом остановятся? Завтра же начнутся требования ответственного министерства и всяческих реформ. И где предел уступкам? Сегодня требуют американцы, завтра будут требовать англичане. Я считаю, что внутренняя политика должна быть совершенно отделена от внешней. Еврейский вопрос — чисто внутреннее дело правительства, и никаким иностранцам нет до этого никакого дела».

Впоследствии в разных вариациях я слышал те же самые слова, которые затем несколько раз были в связи с еврейским вопросом собственноручно написаны государем в виде пометок на всякого рода черносотенных докладных записках, слушавшихся в конце 1915 г. и в течение 1916 г. в Совете министров. Когда Сазонов показал государю депешу Бахметева, то государь нашёл, что со стороны Бахметева было бестактно даже в частном порядке осведомляться о взглядах американцев на еврейский вопрос в России. Сазонов в ответ на это должен был рассказать всю историю вопроса. Игнорировать выступление председателя американского Красного Креста в МИД Сазонов не мог и вынужден был проверить его через Бахметева. Эти объяснения Сазонова носили, однако, характер скорее оправданий, чем убеждения государя. Хотя в конце концов государь и сказал Сазонову, что подумает, но на другой день Горемыкин в Совете министров передал распоряжение государя не поднимать «в настоящий момент» ни прямо, ни косвенно еврейского вопроса и американцам ничего по этому поводу не заявлять ни в положительном, ни в отрицательном смысле. После этого Сазонову, конечно, пришлось отказаться от всей своей затеи.

Нахимов дальше говорил, что Горемыкину государь высказывал своё недовольство постоянным вмешательством Сазонова во внутреннюю политику и заявил, что если бы мы пошли на уступки по еврейскому вопросу под давлением иностранцев, то это был бы «опаснейший прецедент» для последующего вмешательства иностранных посольств в русские внутренние дела. По-видимому, дипломатическая сторона вопроса, а именно то значение, которое имело бы новое направление политики русского правительства в отношении евреев для Североамериканских Соединённых Штатов, и тот факт, что оно могло бы не только содействовать вступлению их в войну на стороне союзников России, но и значительно ускорить его, — соображения, которым Сазонов придавал такое первостепенное значение, — всё это совершенно не было принято во внимание государем.

Так и окончилась эта попытка вовлечь Северную Америку в войну уступками по еврейскому вопросу в августе 1915 г. Моя записка по еврейскому вопросу вернулась с делами Совета министров с карандашной пометкой Сазонова «отложено», и больше вопрос до Февральской революции не возбуждался. Составленный мною по-французски aide-memoire, переданный Арцимовичу, так и пошёл без всякого политического «соуса», с одними фактическими данными — малоубедительными и недостаточно ярко свидетельствовавшими даже о беспристрастии и равном отношении ко всем русским подданным, независимо от исповедания и национальности, со стороны нашего ведомства. Конечно, если бы этот материал был преподнесён в документе, где более или менее ясно были бы высказаны обещания перемены общей политики в отношении евреев, то он был бы уместен. Здесь же он носил характер отписки по такому вопросу, по которому русское правительство явно не желало поднимать обязывающих его к чему бы то ни было разговоров. Не было даже сделано никакого намёка на то, что война, скажем, мешает в настоящее время правительству поднимать сколько-нибудь щекотливые национальные вопросы. В.А. Арцимович тоже был подавлен этим оборотом дела, и, зная, насколько отрицательно правые круги при дворе отнеслись к выступлению Сазонова по еврейскому вопросу, я не был удивлён, что одним из первых шагов Штюрмера, когда он заменил Сазонова, было увольнение Арцимовича, хотя тот по своей должности был очень далёк от политики, занимаясь главным образом вопросами хозяйственными и назначениями, да и то на младших дипломатических постах. Арцимович стал жертвой своей близости к американскому посольству, и правые были глубоко убеждены, что именно Арцимович «подстроил» всё это американское выступление, чтобы получить затем пост посла в Вашингтоне, на который тот действительно метил.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Геополитическое положение России и что из этого следует

Из книги Как далеко до завтрашнего дня автора Моисеев Никита Николаевич

Геополитическое положение России и что из этого следует По какому бы сценарию ни разворачивались события, какие бы ни возникли непредвиденные ситуации, но развитие России неизбежно будет направлено на утверждение социальноориентированной либеральной экономики –


Приложение 2 МЕЖДУНАРОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ РОССИИ К КОНЦУ ВОЙНЫ С ГЕРМАНИЕЙ (май 1945 года)

Из книги Дипломатия Второй мировой войны глазами американского посла в СССР Джорджа Кеннана [litres] автора Кеннан Джордж

Приложение 2 МЕЖДУНАРОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ РОССИИ К КОНЦУ ВОЙНЫ С ГЕРМАНИЕЙ (май 1945 года) Мир подобно весне наконец-то пришел в Россию, и иностранный резидент, утомленный от войны и русской зимы и вконец обессилевший, желал только одного: пусть начинавшийся политический сезон


Глава II Свидание в Потсдаме. Аудиенция у императора Вильгельма. Соглашение по среднеазиатским вопросам. Международное положение России в момент моего занятия поста министра иностранных дел. Марокканское соглашение 1911 года и участие в нём русской дипломатии

Из книги Воспоминания автора Сазонов Сергей Дмитриевич

Глава II Свидание в Потсдаме. Аудиенция у императора Вильгельма. Соглашение по среднеазиатским вопросам. Международное положение России в момент моего занятия поста министра иностранных дел. Марокканское соглашение 1911 года и участие в нём русской дипломатии Осенью 1910


Глава XII Внутреннее положение в России. Неустойчивость положения правительства. Отчужденность между правительством и народным представительством. Занятие Горемыкиным поста председателя совета министров. Раскол в совете министров. Мои ходатайства перед Государем. Перемены в составе правительства. Ре

Из книги Воспоминания автора Извольский Александр Петрович

Глава XII Внутреннее положение в России. Неустойчивость положения правительства. Отчужденность между правительством и народным представительством. Занятие Горемыкиным поста председателя совета министров. Раскол в совете министров. Мои ходатайства перед Государем.


Глава первая Политическое положение России (1905 – 1906)

Из книги Зачистка в Политбюро. Как Горбачев убирал «врагов перестройки» автора Соломенцев Михаил

Глава первая Политическое положение России (1905 – 1906) Моё назначение на пост министра иностранных дел состоялось в мае 1906 года и совпало с открытием сессии первой Государственной Думы.Я был diplomate de carriere и со времени поступления на государственную службу посвятил себя


Часть 5 ПРЕМЬЕР-МИНИСТР РОССИИ ОТНОШЕНИЯ СОЮЗНОГО И РОССИЙСКОГО РУКОВОДСТВА

Из книги Зачистка в Политбюро. Как Горбачев убирал «врагов перестройки» автора Соломенцев Михаил

Часть 5 ПРЕМЬЕР-МИНИСТР РОССИИ ОТНОШЕНИЯ СОЮЗНОГО И РОССИЙСКОГО РУКОВОДСТВА В двадцатых числах августа 1971 года я приболел и лежал в постели с температурой. В это время мне позвонил Брежнев. Леонид Ильич начал разговор с вопроса о моем самочувствии. Ответил, что повышенная


Часть 5 Премьер-министр России. Отношения союзного и российского руководства

Из книги Зачистка в политбюро Как Горбачев убирал врагов перестройки автора Соломенцев Михаил

Часть 5 Премьер-министр России. Отношения союзного и российского руководства В двадцатых числах августа 1971 года я приболел и лежал в постели с температурой. В это время мне позвонил Брежнев. Леонид Ильич начал разговор с вопроса о моем самочувствии. Ответил, что


Часть 5 Премьер–министр России. Отношения союзного и российского руководства

Из книги Владимир Путин автора Медведев Рой Александрович

Часть 5 Премьер–министр России. Отношения союзного и российского руководства В двадцатых числах августа 1971 года я приболел и лежал в постели с температурой. В это время мне позвонил Брежнев. Леонид Ильич начал разговор с вопроса о моем самочувствии. Ответил, что


Отношения России и Грузии

Из книги Бурная жизнь Ильи Эренбурга автора Берар Ева

Отношения России и Грузии Крайнее обострение отношений между Россией и Грузией в сентябре — ноябре 2006 года — это всего лишь эпизод в развитии отношений между нашими странами на протяжении всех пятнадцати лет независимого существования Грузии. Это также эпизод в


Украина без евреев

Из книги Святитель Тихон. Патриарх Московский и всея России автора Маркова Анна А.

Украина без евреев 6 июня 1944 года наконец пришла долгожданная новость: «Соединенные силы союзников совершили высадку на севере Франции». В то время как Франция и весь мир ликуют, тон советских репортажей отличается сдержанностью, и в них бесполезно искать авторитетных


Положение Церкви в советской России

Из книги Было, есть, будет… автора Макаревич Андрей Вадимович

Положение Церкви в советской России К моменту ареста Патриарха большевики не только достаточно травили его в печати по делу изъятия церковных ценностей, но подобрали в Петрограде, а потом в Москве священников и одного-двух епископов, которые и возглавили Церковь тотчас


Еще раз про евреев

Из книги Время Путина автора Медведев Рой Александрович

Еще раз про евреев Про евреев уже написано столько, что касаться этой темы – моветон. И все-таки – что такого особенного в этой нации, заставляющего разные части человечества то и дело поворачивать удивленные и раздраженные головы в их сторону? В чем секрет этого


Отношения России и Грузии

Из книги Это Америка автора Голяховский Владимир

Отношения России и Грузии Крайнее обострение отношений между Россией и Грузией в сентябре-ноябре 2006 года это всего лишь эпизод в развитии отношений между нашими странами на протяжении всех пятнадцати лет независимого существования Грузии. Это также эпизод в развитии


9. Исход евреев

Из книги автора

9. Исход евреев Довольные и возбужденные после экскурсии, Лиля с Лешкой подходили к своей гостинице. У входа они увидели большой черный «мерседес».— Мам, смотри, какой-то важный начальник приехал, — заметил Леша.Оказалось, что приехала сама хозяйка гостиницы мадам