2008/10/19 дети

2008/10/19 дети

Юлька

***

— Юля, не трогай эту рубашку, положи на место. Нельзя её трогать.

— Почему?

— Это не простая рубашка. Ты в этой рубашке крестилась. Только ты ещё совсем маленькая была, не помнишь, как это было.

На следующий день я застаю её за созерцанием этой рубашки. Она стоит, заложив руки за спину, чтобы нечаянно её не потрогать, хмурится и сопит, глядя исподлобья на рюшечки и кружева.

— Юль, ты что тут делаешь?

— Смотри, чего у меня есть! Это не простая рубашка. Я в ней родилась. Только я ещё маленькая была, не помню, как это было… Смотри, только руками не трогай! Трогать нельзя.

— Почему?

— Нельзя. Надо, чтобы она так лежала. Полежит-полежит… а потом, может, там ещё кто-нибудь родится.

***

— А Кащей посмотрел-посмотрел на Василису, а потом - раз! – и превратил её в лягушку!

— А зачем превратил-то?

— Так. Жалко стало…

***

— Юль, ты перестанешь орать, а? Немедленно прекрати и ложись! Кому я говорю?!

В ответ она распинывает одеяло и с рычанием пытается лягнуть мать пяткой. Та, в свою очередь, пытается дать ей шлепка – и с трудом уворачивается от укуса.

— Ах ты, дрянь! Ну-ка, прекрати немедленно!

— Не прекратю! Не лягу!

Её лицо пылает слезами и боевой яростью, и волосы стоят дыбом, как у Кухулина. Медуза Горгона при виде такой шевелюры обратилась бы в камень от зависти. Стоя не кровати, она сжимает кулаки, и я в который раз удивляюсь: как это у родителей хватает мужества сражаться с ними до победы? До своей победы. До своей Пирровой, чёрт побери, победы. А потом с тем же неугасимым мужеством бегать по врачам и аптекам в поисках лекарств от детских неврозов - Юля, я кому сказала – прекрати сейчас же! Будешь так орать – придёт Серый Гейч! Знаешь, что он с тобой сделает?!

— Не сделает! Не придёт!

Серый Гейч – это, между прочим, Пушкин. Александр Сергеич. Обычно он подряжается выполнять всякую мелкую домашнюю работу: выносит мусор, меняет перегоревшие лампочки, делает за детей уроки. Иногда один, иногда на пару с Гоголем. Юлькина семья – единственная, в которой он работает домашним монстром. Однажды, будучи ещё двух лет от роду, Юлька увидела на стене в коридоре его портрет и испугалась до колик – кричала, отмахивалась, топала ногами и рыдала так, что её еле удалось успокоить. Тщетными были все попытки объяснить ей, что этот дядя ничуть не страшный, что это Пушкин, Александр Сергеич, который сочинил про Золотого Петушка, и про Курочку Рябу, и про Репку, и про Трёх Медведей… Пушкин на стене стыдливо жмурился, слушая перечень приписываемых ему произведений, а Юлька неумолимо продолжала рыдать и брыкаться. В конце концов Пушкина со стены сняли, но он не ушёл, а как-то прижился и под ником Серый Гейч стал являться на сцену каждый раз, когда Юлька вступает на тропу войны.

— Не придёт он! Нету никакого Серого Гейча!

— Как же нету, когда есть? Ещё как есть! - Ну и пусть! Я всё равно его не боюсь! Пусть приходит!

— Вот и придёт! Услышит, как ты орёшь, и придёт! Придёт и увидит, какая ты вся злая, растрёпанная, в соплях.. пижама вся скомканная, нос красный, как у пьяницы… Хорошо это будет, да? Как тебе кажется?

К моему величайшему удивлению Юлька вдруг замолкает, быстро подгибает ноги и садится на кровать с видом дракона, увидавшего на горизонте силуэт Егория. Через пять минут, присмиревшая, всё ещё судорожно вздыхающая после слёз, она шлёпает в ванную и долго трёт лицо круглым латышским мылом со спрятанной внутри мочалкой. Потом без звука позволяет матери причесать свои медузо-горгоньи локоны, надевает новую пижаму и укладывается под одеяло. Заглянув через четверть часа в её комнату, я вижу, что она не спит, а сидит у ночника с раскрытой книгой, смотрит на портрет Пушкина на форзаце, сияет глазами из-под ресниц и, выпятив нижнюю губу, накручивает прядь волос себе на палец.