«СЕСТРА ТОЛСТОГО»

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

«СЕСТРА ТОЛСТОГО»

Я получила письмо от тетеньки Татьяны Андреевны Кузминской. Она ездила в Петербург повидаться с сыновьями и теперь возвращалась в Ясную Поляну. В Москве я должна была ее встретить и посадить на поезд, который шел в Ясную Поляну.

Задача была нелегкая. Транспорт был совершенно разрушен. Поезда шли с большим опозданием, вагоны были переполнены людьми, едущими на юг, обменивая у крестьян в деревнях одежду, материю, башмаки, мыло, папиросы на муку и хлеб. Все железные дороги были реквизированы, но можно было доставать особые квитанции на проезд в комиссариате путей сообщения. Железнодорожные станции были забиты народом. Люди лежали на полу, сидели на мешках и чемоданах, охраняя свой багаж от жуликов и беспризорных, которые так и шныряли по вокзалу, ища добычи… Иногда люди ожидали поезда несколько дней, а когда поезд приходил, многие не могли на него попасть. На ходу вскакивали на подножки, занимали все места в вагонах, забивали тамбуры, крыши, висели на подножках. В воздухе висела площадная ругань; трещали разбитые коробки и чемоданы; разлетались, рассыпались вещи. Иногда ранили, до смерти раздавливали людей.

Я не раз попадала в такую давку, когда путешествовала из Москвы в Ясную Поляну. Один раз кто–то в суматохе схватил мой чемодан и старался вырвать его из моих рук, но я его крепко держала. Меня повалили, я упала навзничь, но чемодана не выпускала; в нем были важные бумаги. По мне ходили люди, кто–то проехался каблуком по моему лицу, я закричала, и меня подняли.

Милиционеры старались прикладами винтовок отогнать людей, но озверелая толпа все лезла и лезла. Ничего не помогало, женщины визжали, окна разбивались, мужчины ругались скверными словами. С ужасом я думала о старенькой, хрупкой тетеньке в этой ужасающей обстановке. Что делать? — спрашивала я себя и не находила ответа. Мы доехали до Курского вокзала на извозчике.

Здоровый, широкоплечий, бородатый носильщик понес вещи на вокзал, который, как я и предполагала, был забит народом. Единственный отправляющийся на юг поезд «Максим Горький» действительно оказался настоящим «пролетарским» поездом с вагонами исключительно четвертого класса.

Мы усадили тетеньку около стены на одном из ее чемоданов, носильщик стал возле нее, заслоняя ее от толпы, а я помчалась к начальнику станции.

— Помогите, товарищ, я должна посадить на этот поезд старушку, сестру Льва Толстого. Она больная, хрупкая.

Начальник станции смотрел на меня тупыми бараньими глазами и молча пускал клубы дыма.

— Товарищ, пожалуйста! Ведь это же историческая личность. С нее, с моей тетушки, Толстой писал Наташу Ростову, вы, наверно, читали его знаменитый роман «Война и мир». — Но, продолжая болтать и упрашивать «товарища», я уже поняла, что он вообще ничего не читал, не хотел слушать и уговаривать его было совершенно бесполезно. Он молчал, курил и хлопал бесцветными глазами. А люди лезли к нему со всех сторон.

— Вот мое удостоверение. Я должен ехать в Курск, — басом рычал толстый человек в синих очках.

Начальник станции быстро взглянул на удостоверение и сделал какую–то пометку.

— Вы не можете мне отказать, вы обязаны, — визжала маленькая женщина в кожаной куртке, с коротко остриженными волосами, похожая на мужчину, — вы должны меня посадить, я командирована партией, я буду жаловаться…

— Подождите! — начальник быстро встал, схватил телефонную трубку, тотчас же положил ее на место и, не оборачиваясь, втянув голову в плечи, быстро вышел из комнаты.

— Не ждите, — сказал один из чиновников, — если он вышел на платформу, значит, теперь уже больше не вернется.

Делать было нечего. Мы двинулись к выходу вместе со всей толпой. Нас остановили.

— Это ваш багаж? Откройте!

— Ой, Саша, какой ужас, они рукописи мои все перемешают.

— Эй вы, буржуи, — кричали на нас позади, — двигайтесь, что ли, весь проход загородили!

— Аль не видишь, бабка–то эта, видно, с того света свалилась, знать, не всех еще буржуев поизничтожили! Черт бы их…

У тетеньки руки так тряслись, что она никак не могла достать ключи из сумки.

— Хлеб везете, муку? Признавайтесь, что ли! — кричал чиновник.

— Ничего у меня нет, — умоляюще шептала тетенька, — ничего, платья, белье…

— Драгоценности есть? Золото, драгоценные камни?

— Нет, нет, ничего такого нет, пустите, пожалуйста… товарищ…

— Какой ужас, Саша, ведь это же настоящие разбойники, — шептала тетенька.

— Шшшш, тише, тише, ради Бога…

Пошарив рукой по дну чемодана и встряхнув несколько тетенькиных поношенных платьев я шалей: — Ладно! — по–начальнически крикнул товарищ. — Можете закрывать!

Облегченно вздохнув, мы вышли на платформу. Поезд еще не приходил, но народ уже стоял сплошной стеной, напирая друг на друга и стараясь продвинуться вперед. В конце платформы, где толпа была реже, я опять усадила тетеньку и побежала на разведку. Оглянувшись, я прокричала ей несколько ободряющих слов, хотя в душе у меня было очень неспокойно. Такая она была жалкая, напуганная, так резко выделялась из этой серой, грубой толпы в своей старомодной мантилье и фетровой маленькой шляпке с каким–то перышком на голове. А могучий старорежимный носильщик стоял перед ней, как изваяние, защищая ее от напора толпы.

Когда, наконец, поезд медленно подходил к вокзалу, люди точно взбесились, они били, толкали, топтали друг друга, на ходу взбирались на подножки поезда, падали и в несколько минут заполнили весь поезд, взбирались на крыши, повисали гроздьями на подножках. Несколько человек метались по платформе, тщетно стараясь где–то приткнуться, и я металась вместе с ними, как вдруг увидела знакомого кондуктора.

— Ох, как я рада, что увидела вас… Пожалуйста, приткните куда–нибудь мою старенькую тетеньку, помогите, она старенькая, едет в Ясную Поляну.

Кондуктор покачал головой.

— Я бы с моим удовольствием. Сколько раз графа покойного возил, теперь, сами посудите, яблоку упасть негде. Не могу… Рад бы…

— Может быть, в служебное отделение?

— Забито все, — он в отчаянии махнул рукой.

По платформе еще бегали люди, надеясь каким–то чудом попасть на поезд. И я носилась вместе с ними, почти потеряв надежду посадить тетеньку. И вдруг я увидала пульмановский вагон.

— Кто в этом вагоне? — спрашиваю.

— Комиссары.

— Впустите меня, я должна поговорить с ними.

— Невозможно.

Я подошла к окну: — Товарищи, товарищи! Ответа не последовало.

— Товарищи, кто–нибудь подойдите к окну, срочное дело.

В окне появилась лохматая голова.

— Что такое, товарищ?

— Сестра писателя Льва Толстого, семидесятилетняя старушка, должна сегодня уехать в Ясную Поляну. Толпа ее чуть не задавила, пожалуйста, она немощная, хрупкая, возьмите ее в свой вагон.

Что я болтала, я и сама не знаю, в голове была только одна мысль, тетеньку надо посадить и отправить.

— Пожалуйста, товарищи!

— А вы кто такая будете?

— Я дочь Толстого, Александра Львовна.

— Подождите минутку, — лохматая голова скрылась и через минуту снова появилась в окне.

— Ну, так и быть, возьмем вашу старуху, давайте–ка ее сюда!..

Я помчалась на другой конец платформы, где меня ждала тетенька.

— Скорей, скорей, тетенька, идем!

Добежали до пульмана. Тетенька задыхалась, я боялась, как бы у нее не сделался разрыв сердца. Носильщик втянул ее в вагон, я подпихивала ее сзади, едва успели втащить вещи. Третий звонок. Свисток. Тетенька, стоя на платформе, что–то говорила, но что — не было слышно.

А через несколько дней я получила от нее письмо. Она прекрасно доехала. Вагон был хорошо натоплен, чистый, и товарищи оказались приветливыми. «Они даже угощали меня жареным цыпленком, — писала она, — но были несколько разочарованы, что я оказалась не сестрой Толстого, а только его «бэль сер»[40]. Но теперь, — заканчивала она письмо, — я уже никуда не поеду, только на тот свет».