4

4

Николай Яковлевич Голубь в партийных кругах, да и среди товарищей, слыл человеком не только решительным в своих поступках, но и удивительно мягким и добрым, прямо?таки натурой светлой и, без преувеличения, лирической. Однако он умело скрывал этот свой дар, порой выдавая себя за деятеля сугубо партийного, а значит, не терпящего особых сантиментов и лишних слов. Раньше ведь поди угадай, что на уме у начальника, скажешь что, да невпопад. Вот и молчали те, кто был поумнее, только глаза иных выдавали широту натуры, а порой нестерпимую боль от невозможности высказаться и быть при этом понятым и не осужденным.

Николай Яковлевич, хотя и контролировал свои действия, но чаще был открыт и доступен, и тогда его истинное лицо раскрывалось, оно словно светлело от встречных улыбок, когда улыбались ему не по причине должности, а из?за уважения к бесстрашному и оттого уважаемому руководителю.

В самом близком окружении Николая Яковлевича знали о его увлечении не только поэзией, но и литературой в широком смысле, когда обычная начитанность не идет ни в какое сравнение с истинным увлечением словом. Рассказывают, что однажды, еще работая в крайкоме комсомола, он неожидан но задал компании одну загадку, причем в поэтической форме. Звучало это так:

Не человечьими руками

Жемчужный разноцветный мост

Из вод построен над водами.

Чудесный вид! Огромный рост!

Раскинув паруса шумящи,

Не раз корабль под ним проплыл;

Но на хребет его блестящий

Еще никто не восходил!

Идешь к нему — он прочь стремится

И в то же время недвижим;

С своим потоком он родится

И вместе исчезает с ним.

— Как вы думаете, братцы, о чем идет речь? — заразительно улыбаясь, спросил Голубь.

Аудитория молча слушала, поражаясь неожиданному повороту событий. Только один из присутствующих несмело произнес:

— Кажется, это радуга!

— Совершенно верно! — поддержал Голубь угадавшего смысл поэтической загадки. — Речь идет именно о радуге. Да, это радуга!

В ту пору мало кто знал, что Голубь время от времени перечитывает поэзию, копается в литературных произведениях, отыскивая в них что?то сокровенное и необходимое только ему. Вот и тогда он, перечитывая литературу, наткнулся на строчки одного из любимых поэтов Василия Андреевича Жуковского, имя которого хорошо запомнилось ему еще со школы. В каждом поэте или писателе, которые являлись избранниками его сердца, он находил пример для подражания. Он, комсомольский, партийный и советский работник, словно сам желал перевоплотиться и заговорить с народом простым, но поэтическим словом. Он брал книгу и, перелистывая ее страницы, наслаждался удачной строчкой либо строфой. Он словно готовил себя в «герои нашего времени», оставляя простор для творческой фантазии, в то же время являясь на людях весьма сдержанным, порой строгим и рациональным руководителем.

И все же он увлекался поэзией, да и самой натурой Василия Жуковского. Казалось, Николай Яковлевич знал о нем если не все, то очень многое. Например, то, что Пушкин называл поэта: «Всего прекрасного певец», наряду с К. Н. Батюшковым считал его своим литературным учителем.

Словом, как уяснил внимательный читатель, Николай

Яковлевич Голубь, председатель Краснодарского крайисполкома, то есть законный правитель Кубани, являлся натурой тонкой и поэтической, о чем догадывались немногие даже из его близкого окружения.

Особую заинтересованность проявлял Николай Яковлевич к личности другого, не менее выдающегося соотечественника — знаменитого тенора Леонида Собинова. Из истории он знал, что краевой центр, бывший Екатеринодар, с именем Л. Собинова связывали четыре незабываемые встречи — концерты, на которых, по высказываниям современников, «кристаллизовалась, как многоцветный алмаз, сокровенная сущность русской души». Он живо представлял: весь уже зеленый, до краев наполненный солнцем и мартовским теплом Екатеринодар 1900 года, только переступивший порог первой весны XX столетия, ждал в гости «короля теноров» Леонида Собинова. Об этом аршинными буквами кричали афиши, расклеенные на тумбах. Об этом говорили на улицах, в студенческих аудиториях и просто в семейном кругу. Об этом, как о событии очень значительном, писала газета «Кубанские областные ведомости»: «Нашей кубанской публике так редко приходится слышать оперы, 1–2 раза в 10–15 лег, да еще в хорошем составе, что прослушать их в исполнении Собинова будет истинным наслаждением».

В этих словах не было преувеличения. Имя Леонида Собинова, одного из выдающихся представителей русской классической вокальной школы, известно в то время было не только в России, но и в Европе. Ожидаемый приезд Собинова вызвал такой интерес екатеринодарцев, что билеты на концерт были раскуплены за две недели до его начала. Певец приехал вместе с артистами императорской московской оперы, в том числе и с уже знакомым кубанцам С. Г. Власовым.

И вот Н. Я. Голубь в мастерской краснодарских скульпторов. Прислушивается, проявляет заинтересованность…

25 марта 1981 года на здании бывшего Второго общественного собрания была открыта мемориальная доска, посвященная памяти Л. В. Собинова: барельеф из белого мрамора, выполненный краснодарскими скульпторами А. Аполлоновым и Н. Бугаевым.

Было у него и другое увлечение, как казалось, более серьезное и основательное с учетом характера его работы. Дело было в том, что Николай Яковлевич в свое время очно окончил агрономический факультет Кубанского сельхозинститута. Затем некоторое время он работал в колхозе на рядовой и руководящей работе, оставаясь при этом страстным почитателем агрономической науки. Любовь к земле привил ему впоследствии известный председатель колхоза «Красная звезда» станицы Пластуновской Динского района Василий Кириллович Сивак. Именно там Николай Яковлевич прошел школу земледелия, приобрел широкие агрономические познания. Кстати, в этой станице нашел он и невесту, затем будущую жену — дочь председателя колхоза красавицу Людмилу. Так вот, достав в Москве книгу Александра Васильевича Чаянова, детально ее изучая, с радостью обнаружил множество совпадений в научных взглядах с необоснованно репрессированным ученым — экономистом.

Особенно ему нравилась работа А. В. Чаянова «Участковая агрономия и организационный план крестьянского хозяйства». Николая Яковлевича приятно поражала не только молодость автора, написавшего научный труд, но и глубина, и широта его научного мышления, свойственная людям смелым, наблюдательным и, безусловно, одаренным. Да и как было не восхищаться следующими строками из этой книги: «Могут возразить, что работа агронома в конечном итоге — искусство, что нельзя научиться быть агрономом, но в ответ на это можно перефразировать известную фразу И. А. Стебута и сказать, что наука не может сделать человека агрономом, но она может сильно помочь ему сделаться агрономом».

Или эти слова: «Теперь же этой помощи не существует, ибо общественная агрономия не только не обобщила свой опыт, но даже не делала попыток воспользоваться обобщением родственных дисциплин: педагогики, коллективной психологии и пр.

Благодаря этому не только новые работники общественной агрономии часто бродят впотьмах, но даже вся русская агрономия не может, в частности, точно определить и выразить в конечных обобщениях весь смысл перехода от уездной агрономии к участковому типу».

И вместе с автором Николай Яковлевич как бы мысленно ему вторил: «Года два назад, обобщая впечатления от истории бельгийской общественной агрономии, нам пришлось попытаться дать общее определение задач агрономической помощи населению, которое и формулировалось в трех следующих пунктах:

1) ввести в народное хозяйство страны усовершенствованные методы техники земледелия и скотоводства;

2) изменить организационный план хозяйств в сторону большего соответствия текущим условиям экономической действительности страны;

3) организовать местное население в союзы и группы, которые, с одной стороны, путем кооперативного обобщения отдельных сторон производства увеличили бы силу хозяйства; а с другой стороны, взяли бы на себя закрепление и дальнейшее угулбление реформы народного хозяйства.

Эти предложения в силу своей общности могут быть приложены к агрономической работе любой страны.

Однако хотелось бы теперь дополнить это определение, оттенив то, что, по нашему мнению, и делает агрономию общественной, — ту конечную социальную цель, которую преследует этот институт».

Да, Николай Яковлевич был истинным агрономом, связывавшим всю жизнь с матушкой — кормилицей землею.

Эти мысли молодого ученого — экономиста тем более были важны, поскольку Николай Яковлевич ясно видел, что крупнейшая российская житница, его родная Кубань, нуждается в современном осмыслении действительности.

Николай Яковлевич часто задумывался о природе многих вещей, пытаясь постичь их истинный смысл, но именно агрономия представлялась ему той точкой опоры, посредством которой можно было перевернуть и преобразовать весь мир. Он, как и А. В. Чаянов, считал, что перед агрономом находится некоторое большое количество «хозяйствующих людей», имеющих свою систему, свой организационный план, свои навыки и представления о сельском хозяйстве; людей, которым приказывать ничего нельзя и которые все предпринимают по своей воле и сообразно своему пониманию.

Приходится после глубокого анализа местного хозяйства определить те его стороны, которые наиболее легко поддаются изменению и могут дать скорый и ярко выраженный эффект.

Потом тем или иным способом обратить внимание хозяев на возможность изменения в их привычных методах работы и путем воздействия, устного или письменного, путем примера, наглядного доказательства убедить население в преимуществе нового приема над ранее практиковавшимся, доказать его большую выгодность…

Словом, заменить в головах местного населения старые представления новыми.

И Николай Яковлевич, ставя перед собой вопрос, созвучный чаяновскому, о том, что же может помочь участковому агроному в его ответственной и труднейшей задаче, приходил к выводу, что это прежде всего понимание крестьянского хозяйства, умение оценить и разобраться в конструкции его организационного плана, в умении уловить его хозяйственную душу.