Роб

Спустя примерно год совместной работы с Бобом Мейером в офисе на Виллем Пийперстраат я поняла, что моя фамилия является помехой развитию моей адвокатской практики.

— Вы не родственница похитителей Хайнекена? — постоянно спрашивали законопослушные граждане, и по их интонациям было ясно, что они опасаются попасть на юристку, приходящуюся одному из похитителей сестрой.

Я никогда не врала и всегда отвечала:

— Да, это мой старший брат.

И каждый раз люди испытывали шок, и каждый раз они говорили примерно одно и то же:

— Как такое возможно? Он — уголовник, а вы — адвокат? Не поставит ли это нас с вами в заведомо невыгодное положение в суде?

К счастью, у меня получалось поладить с большинством клиентов, так что, получив ответ на этот вопрос, они все равно оставались со мной. Но с корпоративными клиентами все обстояло иначе.

Я собиралась специализироваться на германском хозяйственном праве, чтобы дистанцироваться от семьи, держаться подальше от криминала и не считаться «одной из этих Холледеров». Однако корпоративным клиентам небезразличен их имидж, и они не хотели иметь даже самого отдаленного отношения к похитителям Хайнекена.

Поэтому я была вынуждена заниматься в основном семейными спорами и уголовными делами, хотя и старалась избегать последних.

Однако оказалось, что для клиентов по уголовным делам моя фамилия выглядит большим преимуществом. И я занималась ими, вопреки своим опасениям — ведь мне, матери-одиночке, нужно было обеспечивать своего ребенка. Так что полностью дистанцироваться от родных не получалось.

Фамилия Холледер притягивала новых клиентов словно магнит.

— Вы правда, что ли, сестра Виллема Холледера? Ничего себе, я ж прямо фанатею от него.

Имидж Вима работал на меня, особенно если дело касалось не столь авторитетных персонажей, как он сам. Никогда прежде фамилия не приносила мне пользы, все происходило с точностью до наоборот. Сначала то, что я зарабатываю на неприемлемом для себя криминале, казалось мне несколько нечестным, но я убедила себя, что до последнего старалась, чтобы все было по-другому. Я посчитала, что особого выбора способов заработка на жизнь у меня нет, и примирилась с таким положением дел. Кроме того, с этой областью права меня кое-что роднило. Все мои клиенты на собственной шкуре испытали полицейские налеты, всех их швыряли на пол и прижимали к полу сапогом, заставляя со страхом ждать дальнейшего.

Точно так же, как и меня.

Я быстро входила в контакт с ними и с их родными. Будучи родственницей преступника, я действительно могла поставить себя на их место. А мое естественное сопереживание заставляло этих клиентов рекомендовать меня свои коллегам: «Нанимай эту, она сечет фишку».

Я стремилась получить образование — в том числе и для того, чтобы вырваться из привычного мне криминального мира. По иронии судьбы в этой части моя задумка провалилась.

Тем не менее годы упорной учебы и отказа себе во многом не прошли впустую. Надо было зарабатывать на жизнь, и это у меня получалось. Работы в области уголовного права у меня было хоть отбавляй.

Думая о будущем, я поняла, что мне нужно расширять свои компетенции и поработать вместе с другими адвокатами по уголовным делам. С помощью Вима я устроилась к Винсенту Краалю.

Крааль по-прежнему защищал Яна Беллаарда — одного из участников похищения Хайнекена, вновь угодившего в тюрьму. Он сел за перестрелку с таможенниками, поймавшими его на перевозке наркотиков. У Крааля я чувствовала себя как дома. По крайней мере, здесь мне не надо было стыдиться своего происхождения.

У Крааля работал и Роб.

Он сделал карьеру в полиции, дослужившись до должности руководителя агентурного аппарата. Уволившись в результате конфликта с руководством, он получил юридическое образование и стал адвокатом. Прошлое заставляло его относиться к изнанке общества с симпатией и отвращением в равной мере.

— Берешь этого в наручниках и даешь ему пинка. Он ложится мордой в грязь. Так всегда раньше делали, — рассказывал он мне.

Со времен своего конфликта с руководством Роб ощущал предвзятое отношение со стороны бывших коллег по следственным органам. По понятным причинам то же ощущала и я, и, несмотря на столь различные предыстории, у нас с ним было много общего.

Из Роба получился хороший адвокат. Он излучал авторитет и презрительно отзывался о своем бывшем окружении. Это было именно то, что хотели слышать клиенты из преступного мира.

Когда Кора и Томаса ван дер Бийла арестовали по делу «Час пик», я посоветовала Томасу взять своим адвокатом Роба.

Хотя Роб был на двадцать лет старше и несвободен, он олицетворял в моих глазах все то, чем не был Яап. Он не считал все вокруг буржуазным — он и был буржуа. С точки зрения Роба, искусство и культура были полной ерундой. У него был отнюдь не философский склад ума, наука и знания были ему глубоко безразличны. По субботам он любил погонять в футбол, а после этого как следует поддать в баре с коллегами по команде.

Он никогда не восставал против правил, навязываемых ему обществом. На самом деле как бывший полицейский он всю жизнь следовал этим правилам сам и заставлял делать это других.

В отличие от бонвивана Яапа, Роб был солидным и несколько старомодным человеком. Какое счастье! После того, что я пережила с тонкой артистической натурой Яапа, это было как раз то, что нужно.

Роб переживал кризис среднего возраста, а я была в кризисе практически всю жизнь, и у нас возник роман. Затем роман перерос в отношения. Роб переехал ко мне, после чего выяснилось, что он традиционен куда больше, чем это казалось раньше.

От женщины требовалось ежевечерне подавать ужин к шести вечера. В прошлом я всегда отказывалась делать подобные вещи, но раз сейчас я хотела, чтобы все было иначе, то надо было приспосабливаться. Так что каждый вечер я готовила ему традиционный голландский ужин — картошка, мясо, свежие овощи. Почему бы не угодить человеку, раз ему это так приятно? То, что он никогда и близко не подходил к плите, я считала само собой разумеющимся — он же «не умеет готовить».

Роб оказался в семье, члены которой были рядом в буквальном смысл слова постоянно, а партнер, появившийся «ниоткуда», оставался чужеродным элементом. Женская часть семьи ужинала у нас трижды в неделю, по пятницам, субботам и воскресеньям, а в остальные дни ее представительницы могли появиться в любое время. Мы — сестра, мама, я и даже дети — общались друг с другом так, что бывший детектив Роб прекрасно понимал, что говорим мы одно, а подразумеваем нечто совершенно другое.

Мало того, что к его вопросам относились подозрительно, он и ответов на них не получал. Он не переносил окружающую его завесу тайны, особенно когда на пороге появлялся Вим и мы уходили на улицу обсуждать нечто такое, чего Робу знать не полагалось. Было понятно, что глава семьи, как он называл Вима, ему не слишком нравится.

Бедный Роб. В его предыдущей семье хозяином был он, а здесь это были Кор или Вим — мужчины, вокруг которых вращались наши жизни.

Кор не имел ничего против Роба, но для него это все равно был легавый. Он не хотел, чтобы Роб был в курсе любых его дел, мне этого тоже совсем не хотелось, поэтому я держала их на расстоянии. Вим, который не переносил бесполезных для него лично людей, сразу понял, что использовать Роба не получится.

Это никак не сказалось на его контактах со мной. Вим встречался со мной, когда ему было нужно, приезжая ко мне в офис или домой вне зависимости от времени суток, иногда даже среди ночи. Его желание поговорить подразумевало мое немедленное появление.

Когда я возвращалась с таких ночных совещаний, Роб не скрывал своего сильного возмущения. Он считал диким, что я, как дрессированная собачка, подскакиваю по первому зову хозяина. По возвращении я даже и не думала объяснять ему, почему мне понадобилось выбегать из дому, и рассказывать, что я обсуждала с братом.

Я не делилась с Робом ничем из того, что происходило в нашей семье. Мы были приучены не раскрывать семейные тайны своим партнерам, поскольку в один прекрасный день твой надежный друг мог превратиться в мстительного и вероломного бывшего.

Это действительно так. Я уже убедилась в этом на примере Вима.

Разговоры с партнером приравнивались к разговорам с полицией — это было запрещено, и уж тем более в случае, если это был партнер и полицейский в одном лице. Так считала мужская часть моей семьи.

Недоумение Роба было понятно. Он хотел иметь собственную семью, в дела которой не вмешивается широкий круг родственников. Это весьма наивное желание с его стороны, однако он был мужчиной, готовым за это побороться.

Он не боялся Вима, зато его боялась я. Когда я намекнула, что моему мужчине не нравится, когда меня вытаскивают из постели среди ночи, Вим разразился угрозами. И они меня напугали.

— А чего он сделает? Хочет запретить мне видеться с моей маленькой сестренкой? Да я из этого гада всю дурь выбью. Он что, еще и гонит на меня?

— Нет, Вим, он и слова плохого про тебя не сказал. Просто сам подумай, среди ночи из постели вылезать как-то странно.

— Чего? Он так считает? Он что, указывать мне будет? — продолжал беситься Вим. — Еще не хватало предъяв от этого гребаного легавого. Пусть затихнет, пока я ему сам не предъявил!

Говорить с ним не имело смысла.

— Ладно, забудь, — сказала я в отчаянии. — Успокойся, все нормально.

Я побоялась говорить Робу об угрозах Вима. Тогда взбесился бы и он. Роб совершенно не боялся Вима, и это пугало меня больше всего. Не стоит иметь врага в лице Вима. Роб мог победить в первом раунде, но в перспективе его все равно ожидало поражение. Вим — отморозок. Принципов для него не существует. Он всегда бьет исподтишка.

Поэтому я и не вовлекала Роба во все это. Ввести его в курс дела значило бы подставить под удар. Я не сомневалась, что он начнет разнюхивать дальше и вполне может проинформировать полицейских, в результате чего окажется в серьезной опасности сам. Тот, кто слишком много знает и говорит об этом с полицией, долго не живет. Но я не могла объяснить Робу даже это, и поэтому он оставался вне круга семейного общения.