Засекреченные показания (2013)

— Как мы это сделаем? — спросила Соня. — Мы не сможем отлучиться на целые выходные незаметно для него.

Бетти Винд считала, что для записи наших показаний потребуется два полных дня. Незаметно отсутствовать в течение двух дней не получится, и это была настоящая проблема. Вим сразу же увидит нечто не соответствующее обычному распорядку и начнет нас подозревать.

Особенно это касалось Сони, которая круглосуточно находилась под его присмотром и была обязана появляться по первому требованию. Так что нам нужно было придумать что-то заранее.

Встречу назначили на воскресенье, но для Вима понятия выходных не существовало. Работы в общепринятом смысле у него не было, поэтому он не делал никакой разницы между днями недели. И по субботам, и по воскресеньям он мог появиться у меня так же рано, как и в будний день.

Поэтому нельзя было исключить, что я наткнусь на него по дороге к месту, где нас с Соней должны были забирать Эти Двое. Придется сказать Виму, что через два часа я должна быть в Рурмонде у клиента, у которого появился срочный вопрос, поэтому времени на кофе и прогулку у меня не будет.

На случай, если он будет следить за мной, я поеду в сторону шоссе, а потом развернусь и заеду за Соней. Сделать все это мне будет довольно просто — наличие работы давало мне пространство для маневра.

С Соней было сложнее. Прикрытия в виде работы у нее не было, а появиться у нее Вим мог в самый неподходящий момент. Например, не встретившись со мной, он поедет к ней домой. Правдоподобно объяснить свое отсутствие она не сможет — куда это ей могло понадобиться в такую рань?

Мы договорились, что я заберу Соню от Фрэнсис, поскольку Вим не знал, где та живет.

Соня должна была приехать к 7.30 утра и оставить машину там. Виму покажется странным, что Соня отправилась куда-то без машины. С кем и с какой целью?

Если в такую рань она наткнется на Вима, то скажет ему, что едет помогать Фрэнсис, потому что ее дочь Нора подцепила вирусную инфекцию. Он отвяжется, потому что испугается заразиться — из-за больного сердца он панически боялся инфекций. Мы договорились, что если Вим потребует, чтобы Соня немедленно отправлялась с ним по какому-то его вопросу, мой телефон прозвонит один раз. По этому сигналу я позвоню Фрэнсис, а та начнет названивать матери с просьбой поторопиться, потому что Норе плохо.

Мне требовалось сказать лишь следующее:

— Мама с ним, ей срочно надо к тебе из-за больной Норы. Звони ей, пусть немедленно приезжает.

Фрэнсис сделает это сразу же, без лишних вопросов.

Наши дети вообще не задают вопросов. Слова «он» достаточно, чтобы они поняли, что все серьезно. Они знают, что мы никогда не упоминаем его имени по телефону.

Если Вим случайно перехватит меня по пути к Фрэнсис, я скажу, что разобралась со срочным вопросом клиента, а теперь еду навестить дочурку Фрэнсис, которая серьезно больна. Это будет соответствовать версии Сони. Малейшие расхождения вызовут его подозрения — ты почему врешь? Замышляешь что-то?

Еще нам нужно было какое-то объяснение на случай, если он увидит, как мы садимся в машину к Этим Двум. Я скажу, что это мои подруги по баскетболу, с которыми мы едем смотреть матч. А Соню прихватили с собой, потому что она вообще из четырех стен не вылезает.

Я часто пренебрежительно отзывалась о Соне в его присутствии, поскольку ему это нравилось. Это заставляло его думать, что я лояльна ему, а не Соне. Следовательно, я заслуживаю его расположения.

Придуманные нами версии годились и в случае, если мы не видим Вима, а он видит нас. Иногда такое случалось. Он мог спросить, как прошел твой день, чтобы проверить, насколько ответ соответствует тому, что он знает. Если ответ не совпадал с тем, что он видел, значит, ты что-то скрываешь, а это подозрительно.

Вим всегда был подозрительным.

Предполагалось, что мы переночуем в месте дачи показаний. Если он появится у кого-то из нас среди ночи, это станет проблемой. Я часто выключаю свой дверной звонок на ночь, и он к этому привык, но в квартире Сони это сделать нельзя. Как она объяснит, что никто не реагировал на звонок в дверь?

Хорошо, что по возвращении мы сможем проверить записи с камеры видеонаблюдения, установленной над дверью. Если окажется, что он приезжал, Соня скажет, что вырубилась от снотворного. Он знает, что она сидит на транквилизаторах, так что наверняка поверит.

Мне будет проще отвертеться — я всегда могу сказать, что работала. Но Соня окажется в затруднительном положении, особенно если ее телефон будет отключен все выходные.

Обычно, если ее не было дома, он звонил.

— Ты где? Чем занимаешься? Приезжай сюда, сейчас же!

Это всегда требовалось «сейчас же».

— Вим, я прямо сейчас не могу, занята.

— Занята? Скоро увидимся!

Вим вешал трубку и выключал телефон, чтобы ему нельзя было перезвонить. И приходилось ехать, поскольку, если ты не явишься, он взбесится и начнет разыскивать тебя повсюду со скандалом.

Так что лучше было избегать любых контактов, чтобы он не смог приказать приехать. Мы решили, что отключим телефоны, а в перерывах будем ненадолго включать, чтобы просмотреть звонки. Если окажется, что Вим звонил часто, то значит, ситуация грозит выйти из-под контроля и нам лучше вернуться домой.

Такие вот заботы.

О том, чтобы сказать коллегам в офисе, что я собираюсь дать показания на своего брата Департаменту юстиции, не могло быть и речи. Это было невозможно: как уголовные адвокаты мы всегда выступали оппонентами государственного обвинения. Невозможно и потому, что я не могла отягощать окружающих такого рода тайной.

Никто не знает, что нам известно и как мы живем. Никто не поймет, к каким фатальным последствиям для нас может привести то, что мы собираемся сказать. Мы не можем идти на риск, что кто-то случайно или намеренно проболтается о наших делах.

У каждого есть лучший друг, с которым можно поделиться сокровенным. А у этого лучшего друга есть свой лучший друг, с которым можно говорить обо всем, и так число посвященных молниеносно вырастает. «Где один, там и одиннадцать» — так мы всегда говорим.

Поэтому уик-энд был для меня самым лучшим вариантом. Люди могут работать в офисе и по выходным, но туда хотя бы никто не позвонит.

Я попросила своего коллегу принимать все срочные клиентские звонки, чтобы офисные сотрудники не принялись меня разыскивать. Эти Две сказали, что есть вариант воскресенья и понедельника, но это было бы совершенно невозможно. Полностью отсутствовать на работе в будние дни я не могла.

Всегда происходит что-то, требующее моего участия, и если меня не найдут, начнется паника. Все начнут ломать голову, почему меня нет в офисе и почему я не выхожу на связь. Понятно, что не я должна приспосабливаться к их графику, а они к моему. Я давала им работу, но при этом я хотела, чтобы в офисе все происходило спокойно и без лишних вопросов.

Это был не первый и не последний раз, когда я почувствовала разницу между чиновниками и предпринимателями. Совещания по выходным полностью исключены, кроме экстремальных ситуаций, то же касается и позднего вечера будней. Присутственные часы соблюдаются неукоснительно, а в пять часов вечера срабатывает внутренний будильник, и народ собирается уходить.

Амстелвен, напротив торгового центра Вествик. Когда мы подъехали, они уже были там. Я припарковала машину, чтобы она не бросалась в глаза. Она простоит все выходные, и кто знает, не будет ли здесь крутиться Вим на своем скутере. На этом скутере он разъезжает повсюду и всегда появляется совершенно неожиданно.

— Доброе утро, ранние пташки! До места, где вы будете давать нам показания, путь неблизкий, так что располагайтесь поудобнее, — весело сказала Мишель.

Боже мой, как задорно, прямо школьный пикник какой-то. У них не было ни малейшего представления, чего нам стоило незаметно вырваться да насколько непросто далась нам эта поездка вообще.

Неожиданно я резко помрачнела. Такое случается от силы раза три в год, но всякий раз это действительно серьезно. Я взглянула на Соню, и ей все стало ясно.

— Будь паинькой, поняла? — напряженно бросила она.

Но это было не так легко. Я не могу просто встряхнуться, когда такое накатывает. Я попыталась разобраться, откуда вдруг это — может быть, знак, что не стоит продолжать.

Я вопросительно посмотрела на Соню. Она покачала головой, и я поняла: нет, мы идем вперед. Веди себя соответствующе.

Сестра была права. Просто плохое настроение из-за трудного начала дня, никакое это не предостережение. Надо постараться взять себя в руки. В такие моменты еда — единственное, что может изменить мое дурное настроение к лучшему.

Единственное, что у нас есть общего с Вимом, — мы оба любим хорошо поесть. Мы готовы мотаться по всему городу — в Ривиеренбуурт за лучшей выпечкой, в Йордаан за лучшими сосисками в тесте, в Гелдерландплейн за лучшими фруктами. У нас есть свои любимые места для любых видов еды, и чтобы попасть туда, мы готовы постараться.

Еда меня радует, и я надеялась улучшить настроение при помощи сэндвича с сыром, который взяла с собой.

Пока я ела, Соня болтала с Этими Двумя, отвлекая их внимание от меня. Я пресекла их дружелюбные попытки разговорить меня, показав жестом, что не могу говорить с полным ртом. Я пока не была готова болтать.

Через полтора часа мы прибыли на место. К нашему удивлению, там нас ждали еще двое чиновников из Программы защиты свидетелей. Это стало для меня неожиданностью: еще одна группа собеседников, мужчины. Они представились, а я мысленно окрестила их Коломбо и Бриско[10].

Я была совершенно не готова к участию новых собеседников и удивлялась — зачем здесь эти люди? Мы уже привыкли к Этим Двум — милым молодым девушкам. Но новая парочка состояла из типичных офицеров полиции, к тому же амстердамских. Я так и представляла себе, как они сливают нас собутыльникам на пьянке после работы в кафе «Ноль» на Вестерстраат.

Мне совсем расхотелось этим заниматься. Я взглянула на Соню: ее реакция была аналогичной. Она покачала головой — «нет». Она точно не будет разговаривать с этими людьми.

Я отвела ее в сторонку.

— Ас, я не хочу говорить с этими людьми. Я их не знаю. Не буду, и все.

Я ощущала то же самое. Мое настроение, слегка поднятое сэндвичем с сыром, снова упало.

— Где здесь туалет? — спросила я.

— В эту дверь, — показал Коломбо.

Соня выскользнула за мной — посовещаться.

— Мы об этом не договаривались, правда? Еще два человека об этом знают. Так не должно быть.

— Нет, — ответила я. — Я тоже этому совсем не рада, но дело сделано — они все равно нас видели.

— Неважно. Я не буду разговаривать с этими мужиками. Они мне не подходят — смотрятся как обычные легавые. Я буду молчать.

— Понимаю. А я с ними поговорю, — сказала я с полным отсутствием энтузиазма. — Вряд ли сможем соскочить на этом этапе. Может, поэтому у меня и настроение испортилось. Но ты сама сказала мне идти вперед, так что разворачиваться уже поздно. Надо было сделать это с самого начала. Мы же не можем им сказать, типа, не хотим с вами разговаривать, везите нас обратно в Амстердам. Они сняли комнаты, установили оборудование, выделили нам время. Это будет очень неприлично, Сонь. Утечку все равно не остановишь, можно лишь надеяться, что она не случится.

Впрочем, Соня тоже была права, а я не понимала, почему Бетти организовала все таким образом. Разве можно ожидать, что два человека, всю жизнь до этого хранивших молчание, вдруг начнут изливать душу совершенно незнакомым людям? Мы ведь будем рассказывать о своих бедах первый раз в жизни.

Мы пошли обратно.

— Соня пойдет с дамами, а я буду говорить с вами, — сказала я мужчинам.

— Хорошо, давайте начинать, — кивнул Коломбо, и мы с Соней разошлись по разным помещениям для допроса.

Перед началом допроса мы должны были подписать соглашение, по условиям которого мы не имели права обсуждать с третьими лицами факт дачи показаний и их содержание. В противном случае все договоренности утрачивали силу, и прокуратура получала право использовать показания без нашего согласия. Это означало, что мы не можем обсуждать это событие, полностью переворачивающее наши жизни, ни с кем, в том числе с детьми и с мамой. Не то чтобы мы собирались это делать прямо сейчас, но на определенном этапе дети, безусловно, обязаны были высказаться по этому поводу — при их несогласии мы не станем продолжать.

Такие мысли блуждали в моей голове, когда Бриско прервал молчание.

— Астрид, наш разговор будет записан на эту пленку. Вы готовы? Тогда включаем запись.

Закончив с показаниями, мы были совершенно без сил.

Два дня подряд мы проходили сквозь ад своих воспоминаний. Скорбь по Кору, которую мы подавляли в себе на протяжении десяти минувших лет, оказалась столь же сильной, как и в день его гибели. Нам приходилось делать вид, что мы не знаем, что убийца — наш брат, и это мешало нам полностью отдаться своему горю. Каждый день мы были вынуждены следить за тем, чтобы не выдать себя поведением, поступком или словом. Мы боялись, что Вим повторит то, что сделал с Кором.

Вим внимательно следил за тем, чтобы мы не забывали, на что он способен. Постоянные упоминания о его жертвах были эффективным средством держать нас в узде.

По истечении этих двух дней мы чувствовали не только утомление и опустошенность, но и радость, что наконец смогли сказать правду и вступиться за Кора. Мы хотели знать, насколько наши показания подходят в качестве улик против Вима. Если нет, то мы бы предпочли как можно скорее прекратить всю эту нервотрепку.

Мы надеялись, что Бетти в тот же день заберет наши показания у сотрудников и сразу же возьмется за их изучение. Поэтому через два дня я позвонила ей с вопросом, насколько, по ее мнению, содержательны наши показания с точки зрения улик.

Она предложила обсудить это лично, и мы договорились встретиться 1 мая 2013 года.