Метод запугивания

Мое решение сотрудничать с Департаментом юстиции не означало, что я радостно вручаю свою судьбу в их руки. Мое представление о них не изменилось, и я не собиралась на них полагаться. Как я могла довериться кому-то из системы правопорядка, зная, что в органах следствия сидят коррумпированные сотрудники?

Надеяться, что они снимут с меня «проблему Вима», было бы безумием с моей стороны, так что я и не думала об этом. Я пошла на сотрудничество с Департаментом юстиции, чтобы иметь возможность вести свою двойную игру самостоятельно. Я хотела иметь возможность постоянно общаться с Вимом без риска быть включенной в число его сообщников следователями Департамента юстиции. Оставаясь в контакте и с Департаментом, и с Вимом, я получала возможность собрать свои собственные доказательства. Посмотрим, что сможет сделать для меня Департамент юстиции, когда я соберу доказательства.

Разумеется, я надеялась, что во время следствия и суда Вим будет находиться в заключении, поскольку в противном случае его уголовное преследование ставило бы нас в исключительно опасное положение. Но полностью рассчитывать на это я не могла. Так что у меня должен быть запасной план — на случай неблагоприятного развития ситуации со следствием. Я соберу собственную доказательную базу, чтобы в судебном порядке принудить следственные органы к действию или обеспечить себе поддержку со стороны СМИ.

При любом варианте развития событий мне следовало учитывать, что уголовное преследование не гарантирует обвинительного вердикта суда. Вим ни в коем случае не сдастся без боя. Он опытный боец. Шестнадцать лет детства с безумным отцом и сорок лет в организованной преступности превратили его в настоящего «ваньку-встаньку».

Его ум, навыки манипулирования и полное отсутствие эмпатии сделали из него профессионала самосохранения. Он пережил всех и вся благодаря неспособности вступать в эмоциональный контакт с окружающими.

Вот что он собой представляет, и вот с чем нам приходится иметь дело.

Он бросит все свои силы, чтобы избежать обвинительного приговора. Чтобы остаться на свободе, он будет изворачиваться, лгать и оказывать давление на свидетелей. Если ему это удастся, то нас ждет катастрофа: на свободе у него будет масса возможностей разделаться с нами. Поэтому следует рассчитывать, что он будет защищаться, и не забывать, чего можно от него ожидать.

На протяжении всей его карьеры уголовника мы были свидетелями, а подчас и сообщниками в хитроумных схемах, которые Вим использовал для сокрытия следов своих преступлений. Он был мастером «активной защиты» и выбирал способы преступлений исходя из этого своего опыта.

Опыт с Хайнекеном научил Вима, что хотя шантаж богатых людей — дело очень денежное, но похищение, удержание заложников и получение выкупа чреваты поимкой. Вим обходился без похищений. Он переключился на более тонкий способ вымогательства — шантаж без посягательства на личную свободу.

Вим по-прежнему выбирал жертвы на основе их финансового положения, но теперь он не хватал их на улице, не запихивал в машину и не держал в застенке, как Хайнекена и Додерера. Со своими новыми жертвами он уже был знаком лично.

Это были его друзья или родственники. Он бывал у них дома, играл с их детьми и садился за обеденный стол вместе со всей семьей. Все они считали Вима своим другом, и никто не предполагал, что в один прекрасный момент он вдруг превратится во врага. Наоборот, они ему полностью доверяли.

Они верили ему, когда Вим появлялся чисто по-дружески предупредить о коварных планах, которые вынашивают некие ужасные бандиты в отношении их денег или жизней ближайших родственников.

— Есть проблема! — говорил Вим.

Но не волнуйтесь, он знает, кто за этим стоит. Он придет на помощь, он же друг. И готов выступить арбитром в урегулировании проблемы, о наличии которой вы, скорее всего, до этого понятия не имели. Разумеется, решая вопрос, он в первую очередь будет исходить из ваших интересов. Выставляя себя в качестве арбитра, он держал обе стороны поодаль друг от друга.

Затем он начинал «нагружать».

Как посредник, он полностью контролировал, что говорит каждой из сторон о другой.

— Твой лучший друг тебя предал, увы.

— Надо тебе заплатить, иначе убьют.

Такое разделение позволяло ему стравливать всех со всеми и играть сторонами по своему усмотрению. А значит, никто из участников не понимал, что он использует их всех и все они — его жертвы. В результате никто не обращал внимания, что Вим — первый и единственный источник проблемы.

Осознав, что лучший друг превратился в худшего врага, жертвы не могли заявить в Департамент юстиции, поскольку им самим было что скрывать от правоохранительных органов. В том числе и преступления, совершенные вместе с Вимом. Попав в тюрьму за вымогательство, он мог бы сдать полиции и их и постарался бы тоже упрятать их за решетку. Если этот аргумент казался недостаточным, Вим вполне недвусмысленно объяснял, что обращение в полицию равносильно смертному приговору, а о факте такого обращения он обязательно узнает через своих «крыс». Если люди были готовы скорее принять этот риск, чем продолжать жить в навязанном кошмаре, он начинал угрожать их близким, материализуя эти угрозы появлением у школ, в которых учились их дети.

Его метод превосходил классические похищения с целью получения выкупа: люди приходили в ужас, а риски, связанные с физическим захватом заложника, отсутствовали.

Самым выдающимся элементом его метода вымогательства было использование роли посредника в качестве алиби. Он ни с кем не конфликтовал, это они конфликтовали между собой. Он просто передавал послания и старался помочь.

Многолетнее вымогательство происходило под прикрытием умело разработанной маркетинговой стратегии. Вим постарался донести информацию о своей функции «арбитра» и до Департамента юстиции, и до преступного мира, и до средств массовой информации. Всем им усиленно внушалась мысль, что он добросовестно пытался разрешить конфликт, а это никак нельзя считать преступлением. Все свои махинации с подозреваемыми и жертвами он объяснял фразой: «Я просто пытаюсь помогать».

Департамент юстиции должен был быть доволен.

Виму было плевать, что некоторые из тех, кому он «помогал», погибли или что некоторые из погибших прямо указывали на него не только как на вымогателя, но и как на своего будущего убийцу.

В отличие от вымогательства, убийство не требовало его личного присутствия на месте преступления. Он мог просто отдать приказ и удалиться на безопасное расстояние, лучше всего за границу.

Исполнители не могли указать на него как на заказчика. Он обеспечил это очень изощренным способом — в цепочке посредников были люди, которые никогда не назвали бы его, «поскольку сами по уши в этом».

Вим знал, что никто из его подельников не признается в убийстве, не говоря уже о нескольких убийствах. Эти люди получили бы за такое пожизненное. Так что угроза, что его назовут в качестве заказчика, отсутствовала.

Это была его обычная стратегия: сделать всех добровольными или вынужденными соучастниками, и им придется умолкнуть навеки. Любой свидетель, утверждающий, что приказ на устранение отдал Виллем Холледер, мог слышать об этом только от посредника, и никогда от самого Вима.

Поскольку разговоров об этом было очень много («Как будто на каждом заказном убийстве заранее висит ярлык с моим именем!»), линия защиты Вима состояла в том, чтобы прикинуться жертвой СМИ: «Меня уже измучили этими обвинениями».

Это была прекрасная стратегия «активной защиты», и он воплощал ее безупречно и дисциплинированно. До, во время и после совершения преступления он не упускал из виду Департамент юстиции.

Важная роль в этом принадлежала сбору и корректировке информации как в криминальных кругах, так и в Департаменте юстиции. «Информацию можно и купить, и сфальсифицировать», говорил он о полицейских. Он использовал своих «крыс» и для одного, и для другого.

Вим мог получать постоянную информацию о том, чего следует опасаться, и заранее строить защитную стратегию путем вброса дезинформации, которая направляла Департамент юстиции по ложному следу. Одновременно та же дезинформация распространялась и в преступных кругах.

Так он убивал двух зайцев: отводил подозрения от себя и переключал внимание Департамента юстиции на своих противников в криминальной среде.

Он очень хорошо разбирался в методах следствия, используемых Департаментом юстиции, и поэтому упреждал их. Он делал так, чтобы ему нельзя было вменить каким-либо образом зафиксированные встречи, результаты слежки, визуальные контакты, разговоры или телефонные звонки. С другой стороны, он применял эти же методы, чтобы подкреплять свои версии событий. Он понимал, что находится под постоянным наблюдением, поэтому очень громко излагал то, что должно было пустить Департамент юстиции по ложному следу — «дурил прослушку», как он это называл. То, что не предназначалось для ушей Департамента юстиции, говорилось шепотом или языком жестов, чтобы жучки не смогли это записать.

Вим постоянно создавал себе алиби и делал все, чтобы его преступления не оставляли улик. Очевидно, это ему неплохо удавалось — до сих пор его не могли привлечь ни по одному эпизоду убийства. Обеспечивать его защиту помогали заранее вброшенные альтернативные версии событий.

В этом смысле мы были в очень невыгодном положении. Он всегда сможет использовать свой стандартный ход и заявить, что наши обвинения почерпнуты из СМИ. В то же время он постарается подорвать доверие к нам, обвиняя во всех смертных грехах и разоблачая нас как обманщиц, желающих избавиться от него ради собственной выгоды. Он пойдет на все, чтобы вызвать сомнения, поскольку знает, что судья должен счесть доказательства не только законными, но и убедительными.

В чем Виму не откажешь, так это в умении убеждать.

Через полчаса вы начнете симпатизировать ему. Через сорок пять минут он внушит вам свои теории заговоров. Через час вы усомнитесь в том, что только что услышали от меня. Через час с четвертью вы будете уверены, что этот милый и открытый джентльмен никак не мог совершать подобные вещи. Через полтора часа вы станете сострадать ему из-за подлости, которую совершили его сестры.

Просто поразительно, как ему всегда удается убедить окружающих в своей версии «правды».

Нет, нам не стоит рассчитывать, что Вим сдастся без боя. Так что надо придумать способ убедить общественность, что его «правдивость» — не более чем тщательно отделанный фасад, крепостной вал, выстроенный для сокрытия своих дел.

— Может быть, как только мы расскажем свою историю, появятся и другие свидетели, — предположила Соня.

Но я знала, что рассчитывать на это не приходится. Важная часть защиты Вима строилась на том, что он уже прижал всех, у кого хоть что-то на него имелось.

Его криминальные дружки были замараны сами и хранили молчание из страха, что он заговорит об их противоправных занятиях. Он будет предлагать взятки порядочным людям, чтобы иметь возможность шантажировать их. Со своим обаянием он может выходить на самых богатых, умных и влиятельных. Он использует умение общаться с людьми, чтобы заставить их забыть о его ужасных преступлениях, после чего сделает следующий шаг: обратит свой изъян, то есть криминальное прошлое, в достоинство. Несчастный человек, сколько ему причинили зла, с ним всю жизнь обходились несправедливо, несправедливо осуждали, а Департамент юстиции хочет погубить его. Он просто несчастный человек, а не злостный преступник.

Хотите верьте, хотите нет, но некоторые любили Вима, хотя и знали о его вымогательствах и возможной причастности к заказным убийствам. В своем ослеплении они попадали в его паутину и выручали его. Регистрировали его скутеры, автомобили или склады на свое имя, арендовали дома — делали все то, что он не мог себе позволить из-за Департамента юстиции, который «беспричинно» делал его жизнь невыносимой.

Дайте Виму палец, и он отхватит не только руку, а сожрет вас целиком. Если вам не понравилось — что же, это ваши проблемы, главное, что это устраивает его.

Он считает вполне естественным, что человек, который помог ему однажды, будет делать так всегда. Если же вы не соответствуете его ожиданиям, то произойдет следующее: он превратится в вашего врага так же молниеносно, как сделался вашим другом. Этап неземной любви закончится, и он перейдет к принуждению, угрожая вам и вашим близким. Обращаться в полицию бессмысленно, поскольку там он расскажет, каким образом оказанные вами услуги связаны с его противоправной деятельностью. А если вы не делали для него ничего, что можно было бы использовать против вас, он что-нибудь выдумает. Уже сам факт общения с ним превращает вас в подозреваемого, и он пригрозит добавить к этому откровенную ложь:

— Если ты обратишься в полицию, я потащу тебя за собой.

Это будет ваше слово против его слова.

— И кому они поверят, как ты думаешь? Да тому, кто дал признательные показания, конечно!

Никто не станет так рисковать, тем более люди из высших слоев общества. Вим понимает это — чем выше социальный статус человека, тем сильнее страх лишиться его. Разрушить репутацию легко.

Это идеальная активная защита.

Никто не захочет прийти к нам на помощь, когда мы окажемся на свидетельской скамье в суде. Раз на кону наши жизни, мы не можем полагаться на кого-то еще. Если уж делать это, то в полной уверенности, что все получится с первого раза, потому что второго — не будет. Признание недостаточности улик станет катастрофой: мы погибнем, а Вим посмеется над нами и избегнет кары за свои преступления.

Я с самого начала понимала, что Вим будет отрицать, что когда-либо говорил со мной о заказных убийствах. Делать это ему будет просто, поскольку в подавляющем большинстве случаев это были разговоры с глазу на глаз. Единственным человеком, который знал о них, является Соня. Он будет утверждать, что она со мной заодно и тоже оговаривает его.

Давать показания под присягой можно было только при условии нейтрализации его защитных мер. Мы могли действовать только тем же способом, к которому он сам прибегал с начала девяностых: записывая разговоры с ним.

— Нам не поверят, если не услышат, как он сам об этом говорит, — сказала я Соне.

Проблема была в том, что Вим приучил нас к способам общения, практически исключающим возможность что-то записать. Еще со времен похищения Хайнекена мы не доверяли никому, кроме членов семьи, и не разговаривали с незнакомыми людьми. Мы всегда, буквально всегда, помнили, что за нами может следить Департамент юстиции или информатор.

Поэтому общение для нас — не только разговоры. Мы сообщаем друг другу информацию мимикой, интонациями, паузами и молчанием. Способы общения полностью определяют наше поведение. После всего совместно пережитого мы всегда понимаем сигналы друг друга.

Мы не разговариваем там, где могут находиться подслушивающие устройства Департамента юстиции. Так что мы не разговариваем дома, в машинах или рядом с ними, на скутерах или рядом с ними, и мы никогда и нигде не садимся за один стол, если куда-то вышли. Разговаривая, мы следим, чтобы рядом никого не было, поскольку окружающие могут быть агентами в штатском. Мы исключаем возможность прослушки при помощи узконаправленных микрофонов, разговаривая в постоянном движении. Мы разговариваем только на улице, время от времени даже прикрывая руками рты — как-то раз мы обнаружили, что Департамент юстиции следит за нашими беседами при помощи специалиста по чтению с губ.

Чтобы Департамент юстиции не мог отслеживать передачу информации, мы используем невербальную коммуникацию. Мы прибегаем к жестам и движениям глазами. Есть жесты, обозначающие глаголы, и жесты, обозначающие конкретных людей. Но самым важным способом обсуждения деликатных тем является шепот на ухо. Мы никогда не говорим громко, кроме случаев, когда нам это выгодно. Слова, сказанные нарочито громко, призваны вводить Департамент юстиции в заблуждение, а поэтому могут быть зафиксированы ими. То же относится и ко всем телефонным разговорам. Поскольку мы понимаем, что нас наверняка пишут, мы даем Департаменту юстиции возможность зафиксировать, как мы вяло отнекиваемся и говорим загадками. У них никогда не получится извлечь из наших телефонных бесед какой-нибудь компромат.

— Ну ты поняла.

— Поняла, это самое.

— Знаешь, вот эта штука.

— Ага, поняла, мне вот эту штуку сделать, да?

Угрозы тоже завуалированы.

— Ты ведь понимаешь, что я сделаю, так ведь?

— Ты что, меня не знаешь?

— С этим я разберусь не глядя.

Люди проходят под кличками, чтобы не упоминать их по имени: Толстая, Длинный, Косой. А все, кто вызвал гнев Вима, проходят у него как «псы гребучие».

Все эти методы вербальной, невербальной и шифрованной коммуникации развивались с течением времени и основаны на нашей общей истории. Поэтому в разговорах между собой нам бывает достаточно только намекнуть на прошлое.

Добавим к этому, что Вим с подозрением относится к любым собеседникам. Он учитывает возможность записи и направляет любую беседу в нужное русло. Он будет обсуждать только то, что считает нужным. Он будет определять содержание и ход разговора и блокирует любые другие действия. Точно так же он поступает и с нами, считая, что мы должны ходить по струнке. А если мы отказываемся, он немедленно становится подозрительным.

Каждый наш контакт подчинен незыблемым правилам. Так нас научили, и так мы делали на протяжении тридцати лет. Система настолько сложна, что заставить Вима сказать о себе что-нибудь изобличающее практически невозможно. Я не смогла бы начать говорить с ним как-то по-другому, не вызвав его подозрений.

У него исключительно острый взгляд. Я боялась, он определит, что я записываю наши разговоры, по моему поведению. Боялась, что не смогу справиться со своим волнением, и, несмотря на все усилия, невольно выдам себя. Он замечает малейшие нюансы изменений в поведении и сразу же относит их на возможность предательства.

В его глазах любое отклонение от обычного поведения говорит о том, что тебе есть что скрывать или ты сотрудничаешь с полицией. Поэтому малейшие изменения подозрительны. Потребуется совсем немного, чтобы Вим заподозрил, что ты сотрудничаешь с полицией или замышляешь его убийство. Для этого нужен будет всего лишь один неуместный вопрос. Или неправильно подобранные слова, или упоминание имен, или разговор вслух вместо шепота.

Случайные темы тоже исключены. Если, например, я начну говорить о Коре, то сразу же напорюсь на красный свет. Эта тема запрещена. Как и многие другие, на которые он реагирует обостренно (читай — те, которые могут содержать компромат на него).

Все это значительно ограничивало возможности успешной и содержательной записи.

Была и техническая сторона вопроса. Как это сделать в принципе? Плохим людям везде мерещится плохое. Он может досмотреть меня, чтобы убедиться, что я без записывающей аппаратуры. Обыскать меня. Даже меня, хотя он мне и доверяет. Но Вим руководствуется принципом «Доверяй, но проверяй». И он утратит доверие в ту же секунду, когда ты воспротивишься его обыску.

Я была уверена, что он сразу же забьет меня до смерти, если обнаружит, что я пишу наши разговоры. Сопоставив это открытие с тематикой бесед, он моментально поймет, что я сотрудничаю с властями. Рисковать он не будет и просто прибьет меня на месте.

Хорошо зная, насколько Вим умеет убеждать, я понимала, что наши разговоры надо записывать. Это был единственный способ подкрепить свои показания и продемонстрировать, что он доверял мне свои тайны.

Что это были наши общие тайны.

Я обратилась за советом к Питеру де Вриесу. У него был опыт работы со скрытыми камерами и микрофонами. Зная, что Вим разговаривает только на ходу, Питер снабдил меня оборудованием, которое носят под верхней одеждой, с микрофоном, который крепится под лацкан и подключен к устройству записи через рукав.

Я испытала его дома. Оно не подходило. Записывающее устройство было таким большим, что Виму и обыскивать меня не понадобилось бы. Провод и микрофон становились заметны при каждом движении. Это было не то. Нужно искать другое оборудование: незаметное и позволяющее свободно двигаться и вести себя как обычно.