Крысы (2013)

Наша встреча с окружным прокурором госпожой Винд должна была состояться на этой неделе. И с момента, когда я об этом узнала, у меня не выходило из головы сказанное Вимом вскоре после его освобождения, когда мы прогуливались в парке Амстердамс Бос. «Крысы» — его козырь, секретное оружие, которое он приберегает для действительно важных случаев.

Это прозвучало так, будто речь шла об очень высокопоставленных людях, и я сразу же задумалась, не в этом ли причина, что его ни разу не привлекали в качестве подозреваемого по делам о заказных убийствах.

Я уже делала несколько осторожных попыток выяснить, кто бы это мог быть. Но спросить его прямо было невозможно — он считал любые вопросы разновидностью полицейского допроса. За всю свою жизнь я, наверное, задала ему один-единственный вопрос. Все, что было мне известно, рассказал он сам. Все мои попытки были тщетны, о «крысах» Вим говорить не хотел.

Их личности продолжали меня беспокоить, и с предстоящей завтра встречей это беспокойство усилилось. Это ведь может быть и окружной прокурор!

Вим написал мне сообщение с просьбой приехать в торговый центр Гелдерландплейн. Благодаря этому у меня появилась возможность сделать последнюю попытку выяснить, кто же все-таки его «крысы».

Чем полезнее я буду, тем больше шансов, что он расскажет. Чем больше я для него делаю, чем больше я для него значу, тем больше он предоставляет информации.

— Уже еду, — написала я и полезла за миниатюрным диктофоном, который нашла, изучая возможности записывать наши беседы. Он был совершенно незаметным. А поскольку Вим всегда роется в моих вещах, я спрятала его в навесном потолке, откуда сейчас извлекла с большим трудом.

Я очень надеялась, что это устройство позволит мне сделать запись. Я перепробовала много вариантов его размещения и остановилась на бретельке бюстгальтера. Это было самое надежное место: вряд ли мой брат станет ни с того ни с сего хвататься за бюстгальтер сестры. Чтобы было незаметнее, я надела нижнюю рубашку, свитер и пиджак, а для пущей уверенности повязала большой шарф.

Надо было торопиться, я не могла заставить Вима ждать. Он начнет злиться, а это неудачное начало разговора.

Брат сидел в кофейне, где мы регулярно встречались за чашкой кофе. Я зашла и присела к нему за столик. В заведение зашли двое мужчин. Мы с Вимом молча переглянулись и вышли из-за стола — это явно были полицейские в штатском. Отошли в уголок и стали друг против друга.

В: Они с таким удовольствием прислушивались.

А: Да уж. Теперь у них есть даже совсем непохожие на легавых, все в тату и пирсинге.

В: Ага, а знаешь, как их вычислить? По тому, как они расплачиваются. Им всегда нужен чек, иначе начальник не возместит им расходы. Гы.

Его глаза опустились на уровень моей шеи.

В: Сними этот шарф, ты выглядишь дура дурой. Жара на улице.

Он дернул за него и задел лямку бюстгальтера. Я оцепенела от ужаса, почувствовав, что диктофон отцепился. И куда он упал? Вим же его заметит! А он продолжал свое.

В: Как дура смотришься, жарко же офигительно. Снимай давай!

Действительно, сегодня впервые в этом году было очень тепло, и я в своем наряде выглядела эскимосом в тропиках. Но я все равно не хотела снимать шарф, опасаясь, что брат заметит устройство под свитером.

Я полная идиотка — как можно было не посмотреть на прогноз? В следующий раз надо иметь это в виду, потому что такие вещи обычно вызывают в нем подозрения, а это мне совершенно не нужно.

Меня прошиб пот, но не от жары, а от напряжения. Я лихорадочно соображала, как выпутаться из этой ситуации наиболее достоверным образом.

А: Нет, оставь, мне совсем не жарко, я что-то неважно себя чувствую, знобит сильно. Наверное, свалюсь с гриппом.

Я решила перейти в наступление — это лучший способ оборонятся, когда имеешь дело с Вимом. И продолжила:

А: Если я тебя смущаю, могу отвалить домой. Скажи спасибо, что вообще приехала.

В: Да ладно, проехали. Просто рядом с тобой я смотрюсь по-дурацки. Пойдем пройдемся.

А: Подожди меня секундочку, я в туалет. Сейчас приду.

Не дожидаясь ответа, я прошла в туалет кофейни, чтобы поискать устройство. Трясущимися руками я ощупывала верхнюю часть своего туловища. Меня прошиб пот. Слава богу, вот оно! Оторвавшись от лямки, оно скатилось вниз и застряло между нижней рубашкой и поясом брюк. Какое счастье, что я заправила нижнюю рубашку в брюки! Иначе оно упало бы на пол.

Я подтянула лямку бюстгальтера и вернула устройство на место. Сейчас это был лучший вариант, поскольку я собиралась продолжить запись. В следующий раз приклею эту штуку прямо к телу. Я поспешила назад, и мы отправились гулять.

В: Новости есть?

Я стала рассказывать о своем знакомом из ОУР, про которого говорила ему раньше. Между собой мы называли его Этот Мужик. Этот человек всегда интересовал брата, он вполне мог пригодиться.

А: Я тут была на учебе и встретила человечка, с которым время от времени общаюсь.

Я врала, чтобы перевести разговор на тему подкупа легавых. Я надеялась, что это заставит Вима заговорить про своих «крыс».

А: Он мне говорит: «Будет время, набери меня, может, придумаем тему». Я сказала: «Ладно, посмотрим». Но мне показалось, что он хочет мне о чем-то рассказать. Что думаешь?

Я предполагала, что это может заинтересовать его.

В: Если хочет поговорить, надо его выслушать. Поняла?

Я возбудила его интерес.

А: Не вопрос.

В: Послушаешь, что он скажет.

Он учил меня именно этому: всегда только слушай, никогда ничего не рассказывай.

А: Ну да, я думаю, что от встреч с ним будет больше толку, если ему есть что рассказать.

Мне удалось. Я же знаю, что единственный, кто ему интересен, — он сам.

В: Так или иначе, выслушай его. Спросишь: «Как ваши дела?» Будь мила и приветлива — «Как дела, как поживаете?». Все в этом духе. «Хотели встретиться? Чем могу быть полезна?» Так это и делается. Я тоже всегда так говорю: «Чем могу быть вам полезен?»

Он учил меня, как вести себя с Этим Мужиком. Как, что называется, «вытягивать информацию».

А: Ну да.

В: Тогда им кажется, что и они должны для тебя что-то сделать.

Такое манипулирование сослужило Виму хорошую службу. Он всегда «приходит на помощь другому», таким образом привязывая людей к себе, а если они привязаны, их можно использовать.

Мы продолжили разговор, и случилось то, на что я так надеялась: брат заговорил о «крысах».

В: Так что ты сама ничего не говоришь, только слушаешь. Точно знаю — он спросит о «крысах».

А: Ага.

В: Поняла, о чем я? Он точняк спросит об этом.

А: Да, наверняка. Конечно, для них это по-прежнему большая загадка.

В: Смотри, если он про это начнет, говоришь: «Брат их побаивается, никогда не знаешь, чего от этих типов ждать».

Черт, он так и не сказал мне, кто эти люди. Он предоставил только так называемую причину, по которой «не может» назвать их и которую я должна передать собеседнику. А потом он объяснил свой так называемый «страх».

В: Понимаешь, они могут давать информацию, а могут и выдумать ее.

А: Ну да.

В: Поняла? Типа, такая игра.

А: Да, действительно. И ты никогда не знаешь, что правда, а что нет?

В: Понимаешь, Асси, раз информация платная, значит, и дезинформация тоже платная.

А: Само собой.

В: Врубилась?

А: Другими словами, «крысам» вообще веры нет, даже когда они говорят, что помогают тебе?

В: Хреновы «крысы» торгуют информацией или придумывают ее за бабки. Можно сказать им — садись и пиши «вот этот то, а тот это».

А: А, вот ты о чем. В этом смысле.

В: Да, и это может любой, понимаешь.

Он говорил о том, что любой бандит может направить информацию в нужное ему русло и поставить под подозрение всех, кого пожелает. Однако, судя по всему, не все «крысы» проявляли одинаковую сговорчивость, и Вим различал их между собой.

В: Совсем уже подлые «крысы» могут зайти очень далеко. Понимаешь, о чем я?

А: Ага.

Я поняла, что не хочу, чтобы меня отправляли к Этому Мужику, и решила дать задний ход.

А: Ладно, послушаю, что он скажет. Мне ему позвонить?

Семь бед — один ответ.

В: Ну да, конечно, звони. Скажешь, типа: «Как ваши дела, чем могу помочь?»

Это было уже слишком, и я придумала, как отвертеться.

А: Знаешь, у меня такое ощущение, что меня затаскивают в какую-то фигню, где никогда не поймешь, что правда, а что — нет.

Вим думал так же.

В: Тогда брось это дело, не занимайся. Будет плохо, если они тебя расшифруют. Ты поняла, о чем я. Так что ну их, дорогая, пусть сами разбираются. Если ему есть что сказать, он в любом случае сам объявится.

Он не хотел, чтобы меня увидели с легавым. Это было бы рискованно. Вывод был прост — не ходи к ним, сами придут. Легавые сами объявятся, если это будет им выгодно.

В: Все равно он не предупредит меня. Он не нарисуется, чтобы сказать — твоему брату нужно опасаться того и этого. Понимаешь? Просто не сделает этого.

Я поняла, что он говорит об угрозе убийства.

А: А почему не сделает? Это же кое-что, разве нет? Разве они не должны любой ценой предупредить тебя, если что-то затевается?

В: Нет, они пойдут через ОУР. Сам он не будет.

Действительно, это компетенция ОУР.

А: Точно.

В: И про следствие он ничего не скажет. Он просто хочет послушать. Так не пойдет. От этого для меня ни хрена никакой пользы. А сами до фига чего хотят, я уже прямо слышу, как они спрашивают: «А он не хочет ничего нам рассказать?»

Я согласилась с ним, и мы переменили тему. «Крыс» мы обсудили, но я не смогла выудить у Вима, кто эти люди. Сколько бы заходов я ни делала, он не рассказывал мне об этом.

Вечером я никак не могла уснуть. В темноте один кошмар сменялся другим. Общение с полицией — во что я ввязалась и чем это для меня кончится? Утром кошмары рассеялись. При свете дня все выглядело иначе. Надо отпустить себя и импровизировать по ходу дела. Положусь на интуицию и прекращу все это сразу же, как только почувствую, что что-то не так.

Время пришло.

* * *

Мишель снова встретила меня у лифта. Ее присутствие действовало на меня успокаивающе, она казалась искренней. В номере нас ждала Манон, которая поздоровалась со мной так же сухо, как и в предыдущие разы. Окружная прокурорша встала и пожала мне руку.

— Здравствуйте, меня зовут Бетти Винд. Мы же виделись раньше, не так ли?

Конечно, я видела ее раньше, но не более того. С прокурорскими я всегда держу дистанцию, потому что не уверена, что они не «засланы» Департаментом юстиции, чтобы внедриться в мою семью через меня.

— Все правильно, мы виделись в суде, — кивнула я.

Вчерашние слова Вима не выходили у меня из головы, и я сразу вспомнила о его «козыре» и подумала, кто бы это мог быть. До меня дошло, что она в его вкусе: симпатичная, стройная, хорошо одета. В то же время я понимала, что это ничего не значит — Вим трахнет хоть бабу-ягу, если это будет ему выгодно. Бетти Винд спросила, о чем я буду говорить.

— Я могу рассказать вам правду, но проведите с ним часок, и вы поверите, что правда — то, что он за нее выдает. Вы решите, что эти две сестрички свихнулись, а бедный мужик ни в чем не виноват, — ответила я.

— Я его хорошо знаю, он крайне обаятелен и в зале суда. На самом деле я тоже это заметила, — спокойно сказала Бетти.

Казалось, она раскусила кривляния братца в суде и понимала, что они не имеют ничего общего с реальным Вимом. Похоже, что я нашла прокурора, который способен видеть его насквозь. Это было необходимо, чтобы установить истину, не блуждая в дымовой завесе его россказней о заговорах врагов.

Но Бетти не ожидала, что Вим относится к близким так же, как и к своим жертвам.

— Неудивительно. Вы просто не понимаете, что наша семья давно входит в число его жертв. Мы не можем говорить о нем ничего плохого, он не потерпит этого, — сказала я.

— Я хотела бы знать, что именно вы можете рассказать нам, — начала Бетти.

Из осторожности я не проясняла этот вопрос во время прошлых бесед с Манон и Мишель, и лишь намекала, что мне известно о заказных убийствах.

— Многое, — сказала я.

— Например? — спросила Бетти.

— Имена тех, кого он замочил. — При этих словах меня охватил ужас. — Если факт того, что я разговариваю с вами, всплывет, это станет моим смертным приговором. Прежде чем сообщить вам что-либо, я должна знать, что вы будете делать с информацией и кто будет этим заниматься.

— Не переживайте. То, что вы скажете, останется между нами, и вы можете действительно доверять нам, — попыталась успокоить меня Бетти.

— При всем уважении, я не доверяю ни ему, ни вам. Доверять я могу только моей сестре и себе самой. По опыту я знаю, что подкупить можно любого, а те, кто не подкуплен, спасуют из страха за себя и своих близких. Навестить чьих-то детей в школе очень просто, это он сам мне говорил. Поэтому, прежде чем рассказывать, я должна знать, что будет с моей информацией.

— Я здесь именно для того, чтобы объяснить это вам, — терпеливо сказала Бетти.

В сухом остатке это выглядело так. Сначала я рассказываю, что мне известно, а они оформляют это в виде письменных показаний. На основе этих показаний решается вопрос о присвоении им статуса «совершенно секретных». Это будет означать, что они могут быть использованы только для уголовного преследования Вима и только с моего явным образом выраженного согласия. Я смогу отозвать это согласие в любое время, и тогда мои показания не будут рассекречены никогда. Но даже если я этого не сделаю, Департамент юстиции не сможет использовать мои показания по собственному усмотрению. Это обусловлено конституционной обязанностью государства по защите интересов гражданина. Другими словами, если это будет представлять для меня опасность, Департамент юстиции не решится использовать мои показания.

Услышанное мне не понравилось. Я должна вывернуть перед ними наизнанку всю свою жизнь, они все это запишут и только потом будут решать, насколько им это полезно?

Даже устное предоставление информации Департаменту юстиции было для меня очень опасным, а существование письменных показаний делало мой шаг еще более рискованным. А что, если документы попадут в руки Виму? Такой риск существовал, а я даже не знала, какое значение могут иметь эти показания и будут ли они использованы против него.

В предложенной мне схеме я полностью лишалась контроля над собственной безопасностью. Почему настолько важно записывать то, что я сказала? Это ведь не шутка. Рассказав что-то в изолированном помещении, ты не лишаешься возможности впоследствии отрицать сам факт такого разговора и опровергать утверждения собеседников. И совсем другое дело, когда твою историю записали и унесли туда, где она будет тебе недоступна.

Кто будет это читать?

Я так и представляла себе, как одна из этих женщин вбегает в здание прокуратуры, размахивая моими показаниями и крича: «Ребята, смотрите, что у меня есть! Это показания холледеровской сестры. Вы не поверите, эта семейка — полный пипец! Эти бабы все свое грязное белье повытаскивали. Вы только почитайте!» И весь офис радостно зачитывается этими показаниями, а «крыса» быстренько делает себе копию и тащит ее моему братцу, чтобы тот тоже вволю повеселился.

— Ага, щас. Да я скорее отрежу себе язык и умру от потери крови, чем дам письменные показания, — сказала я.

Я предпочла бы использовать методы моего брата: прошептать всю изобличающую информацию им на ушко, не оставив никаких следов даже факта нашего общения, а уж тем более его содержания. Однако Бетти это не устраивало. Письменные показания были обязательны, иначе они не смогут ничего сделать.

— Предположим, у вас есть мои показания на бумаге, — сказала я. — А вы ведь даже не знаете, будете ли их использовать. Почему бы вам не заслушать меня прямо сейчас? Вы прокурор и сможете сразу решить, насколько полезны для вас те или иные заявления.

— Нет, это делается в спокойной обстановке и без спешки. Нам нужно оценить, насколько эти показания подкрепляют другие улики, и достаточно ли всего этого для следствия, обвинения и приговора.

Это прозвучало вполне разумно, но их подход не развеивал мои подозрения.

— Где будут храниться эти показания? — спросила я.

— В сейфе, — сказала Бетти.

— В сейфе… — повторила я вслед за ней.

Сейф меня отнюдь не впечатлял. Сейф ни от чего не защищает, если не знать, у кого есть ключ. А это то, что я никогда не проконтролирую. И я спросила:

— А у кого будет доступ к сейфу?

— Только у меня и у моего руководителя.

— Отлично, — сказала я. — Значит, ключ будет и у вашего начальника. Но я не знаю вашего босса. И никогда не смогу узнать, что он будет делать с этим ключом, так что меня это не убеждает. Например, как сотрудника ОУР вас может отодвинуть в сторону оперативник, занятый на этом деле. Или, насколько мне известно, замминистра или министр могут просто зайти и посмотреть, что у вас в сейфе. Откуда мне знать, что у ваших начальников нет собственных ключей, которыми они способны воспользоваться без вашего ведома? Что они не взглянут и не сольют все это, поставив меня в безвыходное положение? Я хочу довериться вам, но не знаю, на что способны другие. Предположим, вы решите, что фактов недостаточно или я в конце концов захочу устраниться от этого? Что тогда?

— Мы заранее подпишем соглашение, что эти показания можно использовать исключительно с вашего согласия. А без такового их незамедлительно уничтожат, — сказала Бетти.

— Каким образом их уничтожат? — спросила я.

— В шредере.

— А как насчет аудиозаписей?

— Их тоже уничтожат.

— Как это происходит? Я смогу при этом присутствовать, чтобы убедиться, что это действительно сделано? Я бы хотела увидеть это собственными глазами.

— Нет, вам придется поверить нашему слову.

Еще один минус.

— Ну а сколько народу будет участвовать в процедуре? Скольким из них будет известно, кто я? Сколько народу будет вовлечено в это без моего ведома?

Мысль об утрате контроля над такими вещами пугала меня до смерти, поскольку чем больше народу знает, тем больше возможность утечки.

— Пока только мы трое, — ответила Бетти. — Остальные будут вовлекаться на более поздних этапах процедуры.

Я не имела ни малейшего понятия о формальностях, которых потребуют мои показания, или об отделах, через которые им придется пройти. Я даже представить не могла, что понадобится такое количество согласований. Я придумывала самые разнообразные ситуации, которые могут случиться по ходу процедуры, а Бетти старалась приводить максимально обоснованные возражения.

С какого-то момента она стала поглядывать на меня участливо, видимо, думая, насколько трудно приходится человеку, который относится ко всему с таким подозрением.

— Вам надо хотя бы чуть-чуть поверить, что мы отнесемся к вашему делу очень ответственно, — сказала она наконец.

Поверить? Степень доверия к вам можно определить только на практике. Если все кончится плохо, значит, верить вам нельзя. Но для меня будет уже поздно, я не смогу ничего изменить.

Это был тяжелый разговор для обеих сторон. После того, что я от нее услышала, мне не очень хотелось начинать дачу показаний, и я уехала.

* * *

— Как прошло? — спросила Соня, ждавшая меня у себя дома. — Это была «крыса»?

— Нет, она не «крыса», она готова с ним разобраться, — сказала я.

— И что дальше? — спросила Соня.

— Ну я не знаю, насколько это нам подходит.

— Почему?

— Все происходит поэтапно. Сначала они хотят услышать показания. Потом они оформляют их в письменном виде. А после этого решают, насколько они им нужны и хотят ли они продолжать работать с нами.

— Нет, мне это не подходит. Это слишком опасно, пока он разгуливает на свободе, Ас.

— Они говорят, им можно верить.

— Можно, ага! А как насчет его «крыс»? Я не стану. Никаких «в письменном виде». Это слишком рискованно. Ты-то им веришь?

— Я никому не верю, но думаю, что эти трое — нормальные тетки, они не кинут нас специально. Меня больше беспокоит начальство. Что, если у него есть «крыса» на самом верху? Тогда этим троим придется делать все, что сказал главный, они не смогут ни на что повлиять. Я правда пока не знаю. Но если я на это пойду, то не сама по себе. Ты что собираешься делать?

— Сложный вопрос, но я не могу решить, правильно ли это будет. Сейчас мы живы-здоровы. Жизнью это, конечно, не назовешь, но все же мы кое-как живем. Если мы дадим показания, не факт, что останемся живы и будет ли это правильно по отношению к нашим детям? Каково им будет без нас, кто защитит их от Вима? Вот что меня мучает. Я правда не понимаю, почему его до сих пор не шлепнули. Все вокруг него мрут как мухи, а ему ничего. А ведь у него куча врагов.

— Тогда надо сидеть и ждать, вдруг кто-то это сделает. Считать, что это не наше дело. Мы так и жили — и каков результат? Я хочу стать хозяйкой собственной жизни, и будь что будет.

Все это меня достало. Десятилетиями нам приходилось молчать о том, что нам известно. Все эти годы брат грузил нас ужасными историями о том, что он сделал. Все эти годы он использовал все, что нам дорого, чтобы давить на нас, губил все, что мы любили. Использовал нас и подставлял на каждом шагу, чтобы облегчить и обезопасить собственную жизнь.

Мы стали для него системой хранения секретной информации. Он считал нас своей собственностью. Он провозгласил себя королем семьи, а нас сделал своими подданными. Он заставил нас жить на грани, в постоянном страхе сказать что-то не то или случайно проговориться полицейским.

Я не могла больше так жить, это разрушало мою личность. Я решила, что сделаю первый шаг.

Я точно знала: как только я начну рассказывать, что мне известно, мои показания сразу же засекретят. Я поставила на то, что о них не узнают посторонние или сам Вим, по крайней мере, от этих трех дам.

— Я сделаю первый шаг. Дам показания. Уверена, что их сразу сочтут совершенно секретным документом, а дальше будет видно. Если с нами что-то случится, у Департамента юстиции хоть что-то на руках останется. Рискну.

— Если ты, то и я тоже. Сделаю первый шаг вместе с тобой. Ради справедливости для своего супруга и жизни моих детей.

Я была полностью уверена, что поступаю правильно, но в то же время это была очень трудная миссия.

— Мы с тобой одинаковые, Асси, — говорил мне Вим хотя бы раз в неделю, и это ослабляло мою решимость поступить так, как я собиралась. Действительно, мы были во многом похожи. Из четверых детей моей мамы двое средних, Соня и Герард, и старший и младшая, Вим и я, очень походили друг на друга характерами и поступками.

По характеру мы были не склонны терпеть издевательства. Даже совсем маленькими и слабосильными мы стремились к самостоятельности, пытались смягчить последствия отцовских сумасбродств.

В детстве я непроизвольно повторяла каждое свое движение дважды. Дважды открывала и закрывала дверь, дважды надевала обувь, дважды хваталась за дверную ручку. Очень старалась. Я вообразила себе, что повторные касания могут предотвратить буйства отца, и он не станет нас бить.

Как-то вечером, когда мне было семь, а Виму четырнадцать, я заметила, что он дважды хлопнул дверцей холодильника.

— И ты тоже, — сказала я.

— Что?

— Ты тоже делаешь все по два раза.

Он понимающе взглянул на меня, и в ту же секунду я ощутила сильную связь между нами. Мы поступали одинаково, значит, и были одинаковыми. Единственная разница была в том, что он — мальчик, а я девочка. Будь я мальчиком, вполне возможно, я бы стала подобной ему. Может быть, то, что я девочка, помешало мне самовыражаться через браваду и агрессивность. Может быть, используя для этого свои интеллектуальные способности, я избежала участи ступить на ту же дорожку, что и он.

Почему одни рождаются мальчиками, а другие девочками? Мы не выбираем. Я могла быть им и стала бы точно таким же злом. Кто я такая, чтобы винить Вима в том, как все сложилось? Могу ли именно я поступить с ним так, как собираюсь? Ведь действительно «одинаковые».

— То есть вы с ним одинаковые, раз оба повторяете всякую фигню? — иронично спросила Соня. — Чушь собачья, Ас. И как это тебе такое в голову взбрело? У тебя с ним ничего общего, и хватит об этом, ладно? Он — злой человек, а ты нет! — воскликнула она.

И пока я обдумывала свое решение говорить с Департаментом юстиции, она раз за разом повторяла мне:

— Ты не такая, как он!

— Нет, но, окажись я в его шкуре, то, наверное, поступала бы так же — могла бы убить кого-то из близких, если бы знала, что этот человек угрожает моей жизни.

— Но он же сам все это создал, он должен винить в этих ситуациях только себя! Он всю жизнь всех сдает, вот и оказывается в ситуациях, когда считает, что от человека надо избавиться. Но его же никто не заставляет это делать! Вим делает сознательный выбор. Ты бы никогда так не сделала. Так что хватит повторять, что ты такая же, как он. Он хочет, чтобы ты в это верила, тогда ему легче тобой манипулировать. И у него получается. Он заставляет тебя считать, что ты — исключение из правил, а на самом деле это не так.

Соня была права во всем, и я это понимала. И для Вима я тоже не исключение. Но он отлично знает, как заставить поверить в то, что ты его единственная надежда, спасательный круг, благодаря которому он не тонет в море несчастий. Возможно, я действительно хотела, чтобы это было так, вспоминая о том давнем моменте единения. Даже зная, что того Вима давно уже нет, зная, во что он превратился.

Я вновь ошиблась, посчитав, что брат может испытывать настоящие чувства. Я чуть не позволила его фальшивой душевности обезоружить себя в разгар битвы. Я никак не могу позволить себе подобное, я должна быть начеку и всегда готовой к «удару исподтишка».