19 июня, четверг

19 июня, четверг

Опять весь день какая-то, блядь, суета! Покой, короче, мне только снится, даже здесь. С утра заказали Юру. «На выезд!» — А!.. В Ирландию поеду. — В какую еще Ирландию? — Да в суд, на продление срока. Здесь это называется «поехать в Ирландию». Потом Колю дернули. «На вызов!» — Адвокат вообще-то должен прийти. А может, и следак чего притащился. Остались в камере мы вдвоем с Толей. После обеда мне, наконец-то, принесли передачу. (Господи! Слава богу!)

Только-только мы ее закончили получать, как в дверь снова стучат.

Ну, что там еще? Недодали, что ль чего? — На М! — Да, Мавроди. — На вызов с бумагами. На какой «вызов»? С какими, блядь, «бумагами»?

Четверг же сегодня! Адвокат ведь только в пятницу придти должен!..

Следак, что ль, опять заявился? «По душам», как обычно, побеседовать? Тогда «бумаги» здесь причем? Странно-странно…

Наверное, все-таки адвокат. Сдвинулось у него что-нибудь, завтра придти не может, вот сегодня и пришел. Хотя, конечно, не нравится мне все это… «С бумагами»!.. Прямо специально подчеркнул, гондон.

Правда, когда к адвокату, они всегда так говорят. Твою мать! Так что делать? «С бумагами»! Конверт-то брать или не брать? Тут необходимо сделать небольшое отступление. Дело вот в чем. Когда во время голодовки я категорически отказывался соблюдать режим, аргументировал я это тем, что я еще не осужденный, а всего лишь подследственный. И по закону мне могут лишь ограничивать свободу, и не более того. Что уже и сделали, посадив меня в этот блядский шкаф.

Что же до всего остального — то, извините! Я такой же гражданин, как и все! Шли бы вы на хуй со своими режимами! Здесь вам не детский сад. Может, я здесь пять лет просижу, а потом суд в итоге меня оправдает и невиновным признает?! Это что, окажется, что я зря здесь пять лет кровать убирал?! Местное начальство вся эта моя нехитрая аргументация поначалу чрезвычайно бесила, и они даже пытались со мной спорить. — Но когда Вы приезжаете, например, в гостиницу, Вы же соблюдаете там режим? — Простите, но в гостиницу-то я приезжаю добровольно! И добровольно соглашаюсь соблюдать ее режим! А если он мне не понравится, я могу оттуда в любой момент уехать! Заставить что-то делать меня никто не может. А здесь-то меня именно заставляют! — Когда Вы сюда приехали, Вы подписывали бумагу, что ознакомлены с правилами внутреннего распорядка. — Ну, ознакомлен. Но с чего вы взяли, что я согласен их соблюдать?! Да и вообще! Тогда был согласен, а сейчас передумал. И хочу отсюда съехать. Сменить гостиницу. Везите меня опять на Матроску или на Бутырку! Когда же они, наконец, поняли, что спорить совершенно бесполезно, то от меня отстали, и лишь один только режимник все никак не мог угомониться.

Он, похоже, совершенно искренно хотел все же убедить меня, что я не прав, и что режим соблюдать я все-таки обязан. И в качестве последнего и решающего своего довода все убеждал меня почитать какие-то там правила, приказы и распоряжения. А я же отбивался: — Да незачем мне их читать! Есть Конституция, где четко прописаны мои конституционные права. Права эти мне гарантированы. И ограничить их никакие правила и приказы не могут! Это всего лишь подзаконные акты.

Если же они их все-таки ограничивают, то это по сути своей незаконно! Но он их все-таки мне всучил. Передал, блядь, через кормушку «для ознакомления». Ну, а поскольку времени у меня там было мно-ого, то я от нечего делать и действительно с ними со всеми ознакомился. Причем, самым наивнимательнейшим образом. И сразу же выяснил для себя массу интересного. Больше всего заинтересовали меня, конечно, «Правила внутреннего распорядка следственных изоляторов уголовно-исполнительной системы МЮ РФ». (Вверху штамп «Для служебного пользования» стоит, между прочим. Так что хуй бы мне их выдали, если бы я сам, к примеру, вздумал вдруг попросить почитать «для ознакомления». И по логике вещей они бы в мои руки здесь попасть никогда не должны были. И тем не менее — попали!

Очередное маленькое чудо. Очередная случайность.) Открываем, читаем.

Так… Так… Это неинтересно… Это тоже неинтересно…

«Обязаны»… «Обязаны»… Опять, блядь, «обязаны»!.. А это что такое?!.. Ага! А вот это, кажется, стоит почитать повнимательней.

Раздел IX, п. 98. «Жалобы, адресованные Уполномоченному по правам человека в РФ, просмотру не подлежат (ст. 19 Федерального конституционного закона «Об уполномоченном по правам человека в РФ»)». О-очень интересно! Ну, просто очень! Просмотру, значит не подлежат? Что ж, примем к сведению. «Имей в виду, я это все запомню», — как говорил Мефистофель Фаусту. А зря ты мне, пожалуй, книжечку-то эту дал! Это, мой дорогой, была серьезная ошибочка.

Дорого же она тебе обойдется. Ах, как дорого! Ну, к этому мы еще вернемся. В свое время. Так, дальше там что! Есть еще что-нибудь интересное? Так… Так… Ага! Вот… Тоже весьма любопытно…

Весьма! «Приложение?1. Правила поведения осужденных и подследственных». Ну, и что же там за «правила»? Всего три пункта, между прочим. 1. Обязаны вставать, когда в камеру входит сотрудник СИЗО. 2. При конвоировании или движении по изолятору в сопровождении сотрудника СИЗО обязаны держать руки за спиной. 3. По требованию сотрудника СИЗО обязаны называть фамилию, имя и отчество. Занятно…

Про команды: «Лицом к стене! Руки за спину!» — ни слова! Значит, фактически это незаконно. А то любят они!.. Заходишь, скажем, в комнату для встреч с адвокатом, разводящий начинает просматривать твои бумаги, а тебе сразу же командует: «Лицом к стене! Руки за спину!» А это, значит, незаконно… Правильно, хуй ли он мной командует? А может, он мне сейчас скомандует еще и гопака сплясать?

Так я что, должен буду его отплясывать?! Жаль, блядь, что я раньше этого не знал. Когда у меня на Матроске Щедрина первый раз отнимали.

Заводят, суки, в какой-то кабинет. Сидит за столом, развалясь, какой-то хуесос в форме и небрежно цедит сквозь зубы: «Как стоите?

Встаньте ровно! Руки за спину!» Гондон! Пидор, блядь! Сейчас бы он мне это сказал!.. Я бы ему ответил! — Все? Больше ничего не желаете?

А то я готов! Может, польку-бабочку станцевать еще или, там, скажем, спеть? Так Вы лишь мигните! Я мигом!.. Вот только честно предупреждаю: слуха у меня нет, да и голос, признаться, не очень. Не всем нравится… Зато почерк отличный. И стиль. Ясный и доходчивый.

Жалобы особенно хорошо им писать. На всяких там пидорасов. Которые полномочия свои служебные превышают, четко прописанные в трех пунктах Приложения? 1. Приказ? 148 от 12.05.2000 г. Словом, много я чего тогда передумал, читая эти Правила. Пенал, голодовка, мусора постоянно орут и в дверь ломятся… Идиллия, в общем. Думается отлично! И мысли все такие тихие и хорошие… Благостные…

Умиротворенные… Какая у меня теперь здесь жизнь распрекрасная начнется. Как мы с местными охранниками славно теперь заживем.

Мирком да ладком! В полном соответствии с Правилами внутреннего распорядка. Короче говоря, заучил я тогда все эти пункты наизусть, намертво, зазубрил, как таблицу умножения, а недавно, во вторник, применил их и на практике. Взял большой конверт и ничтоже сумняшеся написал на нем: «Жалоба, адресованная Уполномоченному по правам человека в РФ г-ну Миронову О.О. Просмотру не подлежит!!! «Правила внутреннего распорядка СИЗО». Раздел IX, п.98. (Приказ? 148 от 12.05.2000 г.)» Подумал немного и подчеркнул жирной чертой надпись о запрещении просмотра. После чего вложил в конверт все свои записи и тщательно его запечатал. (Отчество господина Миронова — Орестович.

Почти Арестович. От слова «арест». Это так, значит, отца его звали.

Блядь, что это за отец у него такой был? Начальник ГУИНа у нас — Злодеев, Уполномоченный по правам человека — Арестович. Пиздец, короче. Специально их там, что ли, подбирают?) А что! Совершенно мне не нравится, что здешние охранники внимательно читают все мои записи. Неважно, по защите, не по защите — любые! «Мы имеем право просматривать!» — вот и весь ответ. Какая же тут, в пизду, может быть «защита»? Какая, на хуй, «конфиденциальность»? Вот пусть теперь попробуют, почитают! «Просмотрят»! Результат не заставил себя ждать.

Неприятности начались буквально в тот же день, когда я попытался взять конверт с собой на встречу с адвокатом. — А что это такое? — Жалоба, адресованная Уполномоченному по правам человека в РФ.

Просмотру не подлежит. Разводящий в недоумении вертит в руках конверт. — Запечатанные конверты выносить не положено. Я обязан его просмотреть. — Жалобы, адресованные Уполномоченному по правам человека, просмотру не подлежат. Посмотрите Раздел IX пункт 98 «Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов». Разводящий со все возрастающим удивлением разглядывает конверт и явно не знает, что делать. Да, с одной стороны, я, вроде, прав — вот ссылка на соответствующий пункт правил и статью закона. Разводящий, конечно, впервые обо всех этих статьях и пунктах слышит, но, как видно, ни секунды не сомневается, что раз я их написал, то так оно и есть; значит, все они действительно существуют. Но, с другой-то стороны — как это заключенный выносит из камеры запечатанный конверт без досмотра? А вдруг там у него бомба? Остальные охранники молча стоят вокруг и с видимым интересом наблюдают за происходящим. Разводящий еще некоторое время колеблется. Наконец, он принимает совершенно очевидное и давно уже напрашивающееся решение. (Я, собственно, с самого начала был уверен, что так оно и будет.) До него доходит, что не его ума это дело! Надо просто доложить по начальству, а оно уж само пусть со мной разбирается. Его же дело маленькое. Ему-то что?

Разрешат мне выносить — да бога ради! Выноси, что хочешь, хоть всю камеру; не разрешат — извините! У меня приказ! Короче, разводящий оставляет меня на попечение охранников, а сам куда-то убегает.

Вероятно, за старшим смены. (Конверт, между прочим, остается у меня.

Отнять его и забрать с собой разводящий так и не решился.) Буквально через пару минут прибегает старший смены. Практически слово в слово повторяется весь предыдущий диалог с разводящим. («Не положено…» — «Посмотрите пункты «Правил внутреннего распорядка»…» и пр.) Я с интересом наблюдаю за старшим смены и с любопытством жду, что же будет дальше? Честно говоря, мне его даже жаль. В данном случае ему ведь можно только посочувствовать. Поставьте себя на его место. Вот что делать? Отнять у меня конверт и вскрыть его? Но, во-первых, похоже, это действительно незаконно, а самое главное, совершенно неизвестно, как я себя в этом случае поведу? Человек я знаменитый, да и характер у меня, судя по всему, не сахар. Что я за птица, я уже наглядно продемонстрировал. Чуть что — сразу голодовка, лежание на холодном полу и прочие ужасы. Что я сейчас выкину, если у меня конверт отнять? Опять новую голодовку объявлю? Только-только меня из этой-то еле-еле всем изолятором уговорили выйти, все начальство ко мне на поклон приходило, а теперь опять?! И это еще в лучшем случае!

А может, теперь я вообще вскроюсь?! В знак протеста против нарушения моих конституционных прав! А кто будет виноват? Тяпкин-Ляпкин? А подать сюда Тяпкина-Ляпкина! Вот то-то и оно! Начальству бежать докладывать? А сам-то ты кто? — резонно возразят тебе. Начальник смены или хуй с горы? Что это ты сам решения принять не можешь и советоваться прибежал? Думаешь, ты самый умный? Стрелки на нас перевести хочешь? Ответственность переложить? Этот же вопрос в твоей компетенции! Вот и действуй строго по закону. Как положено. И то, кстати, как ты, пидор, пытался на нас сейчас всю ответственность свалить, а сам в стороне остаться — это мы тебе еще припомним!

Начальник смены все это прекрасно понимает и потому колеблется… Но какое-то решение принимать надо, причем немедленно. Секундное замешательство, и — решение принято! — Я не разрешаю Вам брать с собой запечатанный конверт! Или вскрывайте его сейчас на наших глазах, или оставляйте в камере. — И что будет, если я его вскрою? — интересуюсь я. — Вы его просмотрите? — Естественно! — Ничего естественного тут нет! Просматривать жалобы, адресованные Уполномоченному по правам человека в РФ запрещено законом. — Или оставляйте конверт в камере, или вскрывайте! Запечатанный конверт я Вам брать с собой не разрешаю! Понятно. Мой ход, короче. Что делать?

Можно, конечно, сразу отказаться идти к адвокату и объявить, к примеру, новую голодовку. Тем более, что формально-то я прав. Закон в данном случае явно на моей стороне (хотя толку от него, от этого закона…) Но можно и не форсировать события. Встретиться сейчас с адвокатом, посоветоваться, спокойно обсудить ситуацию… Жалобу на имя начальника написать. А то ведь, блядь, уеду сейчас опять на хуй в свой склеп на первый этаж — адвокат даже и знать не будет, что же, собственно, случилось-то? Узнает только во вторник, когда в следующий раз придет со мной встретиться. Так чего же мне следующего раза-то ждать и на сборке все это время голодным сидеть, если можно с ним прямо сейчас посоветоваться? В общем, решено! Так мы, пожалуй, и поступим. Пойду пока, поговорю с адвокатом, а там уже видно будет.

Голодовку, в конце концов, я всегда объявить успею. Приняв для себя это решение, я сразу же сообщаю его охранникам. — Хорошо, — спокойно заявляю я им, — в таком случае я оставляю конверт в камере.

Охранники молча ждут, пока я возвращаюсь назад в камеру, бросаю конверт на свою шконку и затем снова выхожу в коридор. — Проходим! — кивает мне разводящий. — Руки за спину! Мы поднимаемся наверх, на шестой этаж, меня заводят в комнату для свиданий с адвокатами, наскоро обыскивают и оставляют одного. Минут через пять заходит адвокат. Я быстро, в двух словах, обрисовываю ему ситуацию, и мы обсуждаем план наших дальнейших действий. Решаем, что я завтра же пишу жалобу на имя начальника, а сегодня, сразу же со свидания адвокат лично отправится к начальнику на прием и попытается с ним поговорить. На том и расстаемся. Я иду в камеру писать жалобу, а адвокат — пытаться попасть на прием к начальнику тюрьмы. На следующее утро, в субботу (в связи с праздниками — это рабочий день), я отдаю на утренней проверке свою жалобу и начинаю ждать ответа. Сегодня, кстати, уже четверг, но ответа пока так и не поступило. По крайней мере, на днях, на шмоне, конверт у меня не отняли, хотя определенные поползновения и попытки наблюдались. («А почему?.. Мы имеем право все просматривать…» и т. п.) Впрочем, попытки весьма слабые и по сути лишь чисто символические, просто для порядка. Вот в таком именно положении и находятся дела к настоящему моменту. Отсюда, блядь, вопрос: «Что делать? Брать сейчас конверт с собой или от греха подальше в камере оставить?» Что-то у меня на сердце неспокойно… А вдруг это не адвокат?! Хотя с другой-то стороны, они ведь прекрасно могут и из камеры у меня его забрать.

Что им, собственно, помешает? Так что, пожалуй, пусть уж лучше он при мне будет. Пусть им будет посложнее. Ах, да! А чего я, собственно, думаю-то? Может, мне его еще и взять-то не разрешат? В прошлый раз же не дали. — Конверт-то мне брать или оставить? — Ну, возьмите. «Ну, возьмите»! В прошлый раз — хуй, а сейчас «Ну, возьмите»! Не к добру все это! Ох, не к добру! Чует мое сердце, никакой это, блядь, не адвокат. Однако делать нечего. Деваться некуда. Тем более надо с собой брать, если они какую-то поганку заворачивают. Из камеры-то в мое отсутствие забрать еще проще.

Вообще никаких проблем. Вывел всех на сборку… Без всяких объяснений, естественно. Ну ладно, идем. Конвертик со мной. На душе, честно говоря, что-то неспокойно… Куда меня все-таки ведут? А?..

Ну, понятно! Что не к адвокату — это уже ясно. Не туда мы свернули.

Не к адвокатам. А в логово, блядь, к каким-то пиздам. Осталось только теперь выяснить, к каким именно. Сейчас выясним. Ждать, судя по всему, совсем недолго осталось. В лучшем случае пару поворотов по коридору. Разводящий предупредительно распахивает передо мной дверь какого-то кабинета: «Заходите!» (Набоков. «Приглашение на казнь».

Роман в трех частях. Часть вторая. «Приглашение».) Ну, раз так вежливо приглашают — захожу. Как же, блядь, я могу отказаться?

Воспитание не позволяет. Пажеский корпус плюс тюремные университеты… Pardonnez-moi, messieux! В натуре. Итак, захожу.

Ого! Да тут, блядь, целый синклит, весь шабаш. Все местное начальство в сборе. Во главе с самим и.о. начальника подполковником внутренней службы господином Бирюковым И.А. Собственной персоной.

(Выучил, слава богу, выучил! Сколько уже самых разных заявлений, прошений и жалоб на его светлейшее имя понаписано!) Плюс еще некто в штатском. Немолодой уже, представительный мужчина. Сразу видно, что большой начальник. Он-то, похоже, и есть тут сегодня самый главный.

Проверяющий какой-то, наверное. Из ГУИНа или из прокуратуры. Мужчина в штатском, между тем, приподнимается мне навстречу. — Здравствуйте, Сергей Пантелеевич! Здравствуйте. (Рукопожатия нет.) Кивает на стоящий в углу около двери стул. — Садитесь. — Спасибо. — Я старший прокурор по надзору Генеральной прокуратуры, — представляется он. — Приехал по Вашей жалобе… (Это по какой же? А!.. Где я требую меня в другую тюрьму перевести, наверное.)… Генпрокуратура курирует только два изолятора: этот и ФСБ-эшный… (Лефортово, что ль?)

… Так на что Вы жалуетесь? (На что я жалуюсь? Да на все!! Хуй ли я вообще здесь делаю?!) — Да на!!.. Кхе!.. Кхе!.. (Тьфу, черт! Так чуть было вслух все это ему и не выпалил.)… На нарушения моих конституционных прав по защите. О какой защите можно говорить, если кабинет для свиданий с адвокатом просматривается и прослушивается, а все мои записи, сделанные в ходе встречи с адвокатом, также внимательно просматриваются и изучаются тюремной администрацией. — Просматривать разрешено законом, — замечает мне господин прокурор…

(Это действительно так. Действительно, оказывается, разрешено.

Мотивировка: в целях обеспечения порядка. Какого «порядка»?

Непонятно. Чтобы заключенный не набросился, к примеру, на своего собственного адвоката и не задушил его голыми руками в приступе ярости, что ли?) — … А насчет подслушивания Вы не правы. Кабинеты не прослушиваются. (Да-да!.. Говори-говори!..) — Ладно, хорошо, — примирительно отвечаю ему я. — Я не верю, что кабинеты не прослушиваются, но прекрасно понимаю, что доказать тут ничего невозможно. Поэтому оставим прослушивание в покое. Но записи почему просматриваются? О какой гарантированной Конституцией конфиденциальности защиты может тогда идти речь? Если все мои планы сразу же становятся известны следствию? — Мы не сотрудничаем со следствием. Мы подчиняемся лишь Главному Управлению Исполнения Наказаний. — Это совершенно независимая структура, — вступает в разговор господин и.о. начальника тюрьмы. (Я смотрю на него с понятным раздражением. Поначалу, правда, легким, но по мере выслушивания дальнейших «разъяснений» господина и.о., все возрастающим. Да, так, конечно, беседовать трудно, когда с тобой разговаривают, как с полным идиотом или грудным младенцем. «Мы независимая структура»!.. А кто вас, простите, контролирует?

Генпрокуратура. Вот старший прокурор ее передо мной сидит. А кто дело мое ведет? Следственный комитет МВД. А их кто контролирует, с кем они сотрудничают, у кого они все санкции в отношении меня получают? Тоже в Генпрокуратуре. А если, скажем, Генпрокуратура поддерживала ходатайство следствия о продлении в отношении меня сроков содержания под стражей, то разве она не оказывается автоматически заинтересованной стороной? Ведь, если меня, к примеру, потом на суде оправдают, то и у следствия, и у прокуратуры могут возникнуть серьезные неприятности. Как это вы невиновного человека столько времени в тюрьме продержали? Куда, спрашивается, вы смотрели?) — Зачем же тогда вообще специальные кабинеты для встреч с адвокатами делать? Давайте будем беседовать непосредственно в присутствии ваших сотрудников! Раз они такие независимые! В целях поддержания порядка в здании изолятора. Но почему-то закон отдельные кабинеты предусматривает! И даже прослушивать их запрещает. — Мы ничего не прослушиваем… (Блядь, прямо какая-то сказка про белого бычка получается!)… А записи мы не читаем, а только просматриваем.

(Ебаный в рот!!) — Да вот именно, что читаете! Причем, самым внимательным образом! — Нет, ничего мы не читаем. Только просматриваем. (Так! Спокойно. Эдак я ничего не добьюсь. Беседа явно зашла в тупик. Я говорю — читаете, они — нет, не читаем. Надо срочно менять тактику. Да не с местным, тюремным начальством разговаривать, а с прокурором. А чего с местным начальством-то препираться? Я же на них и жалуюсь! Ясно, что с ними спорить бесполезно. Да еще в присутствии прокурора. Они просто упрутся рогом и будут совершенно тупо свое долдонить. Нет, и все. Или я жду, что они сейчас публично в собственных грехах покаются?) — Хорошо! Сдаюсь, — обращаюсь я опять непосредственно к прокурору и даже шутливо приподнимаю руки. — Я чувствую, что не в состоянии постичь непостижимое, уловить неуловимое и понять тончайшую разницу между «читаем» и «просматриваем». Это для меня слишком сложно. Вероятно, поглупел в тюрьме. Так что оставим это. Но вот я, к примеру, пишу сейчас жалобу Уполномоченному по правам человека в РФ. Их, эти жалобы, по закону запрещено именно просматривать. И тем не менее, у меня ее все равно постоянно пытаются просмотреть. Требуют, чтобы я вскрыл конверт с жалобой и дал с ней ознакомиться. А иначе даже не разрешают брать с собой на встречу с адвокатом. С этим-то как быть? — А зачем Вы берете ее на встречу с адвокатом? — сразу же задает мне вопрос кто-то из присутствующего здесь тюремного начальства, по всей видимости, один из замов начальника изолятора. — Как это зачем? — совершенно искренно удивляюсь я. — Я же должен, прежде чем отправлять, предварительно показать ее адвокату? Согласовать с ним некоторые детали текста, уточнить отдельные юридические моменты. Я же не юрист. Да и вообще, чтобы он был в курсе! — Вся корреспонденция должна отправляться только через спецчасть.

Отправлять что-либо через адвоката запрещено! (Это уже другой местный начальник. Прямо, блядь, перекрестный допрос какой-то!

Скоп.) — Да не собираюсь я ничего через него отправлять! — терпеливо разъясняю я. — Я ее только показать ему хочу. — А запечатываете Вы ее зачем? — Чтобы вы не читали. — А может, Вы там деньги несете или, скажем, маляву. (Фи! Как грубо! «Маляву»! Ну, что-о вы, право!.. Ну, как вы выражаетесь! В конце концов мы же образованные, культурные люди… Да и откуда у меня могут быть в камере деньги, мудило! На хуй они, спрашивается, мне здесь нужны!?) — Может. Может быть, даже пистолет или атомную бомбу! Но по закону жалобу мою все равно просматривать нельзя. Такой уж у нас закон. Вот напишите в Думу, что закон, мол, плохой, несовершенный, и его надо срочно изменять. А то зэки под видом жалоб атомные бомбы таскают! Вполне возможно, что вас послушают и закон изменят. Но пока этого не произошло, пока закон не изменили, его надо выполнять. Независимо от того, плохой он или хороший. Мне тоже, может, многое не нравится в ваших порядках.

Скажем, что под одеялом днем лежать нельзя, — не могу удержаться я от колкости. — Однако я их выполняю. Вот и вы выполняйте. — Сергей Пантелеевич! — опять вступает в беседу и.о. начальника тюрьмы г-н Бирюков. — Мы знаем, что у вас сейчас этот конверт с собой… (Sic!

Так!)… Все мы здесь старшие офицеры, и Вы нам, конечно же, доверяете (?!). Вот давайте сейчас в присутствии старшего прокурора Генпрокуратуры по надзору вместе вскроем этот конверт и посмотрим, что там такое! Мы и так уже пошли вам навстречу и целых три дня его не вскрывали. — Так значит, все это было изначально спланированной провокацией? Вы специально подстроили все так, чтобы я взял с собой этот конверт? Я же специально переспросил у разводящего, брать мне его с собой или нет! — холодно уточняю я, неимоверным усилием воли подавляя поднимающееся во мне слепое бешенство. — И с чего это Вы взяли, что я Вам хоть сколько-нибудь доверяю? Особенно после этой подставы?.. Ничего я вам не доверяю и вскрывать ничего не буду! И что значит: мы и так его три дня не вскрывали? Вы просто по закону не имели права это сделать! — Имели! — заявляет вдруг еще один тюремный начальник, до этого молчавший. (Господин ст. прокурор, кстати, что-то тоже пока помалкивает и только слушает.) — … Посмотрите, как называется раздел IX, на который вы ссылаетесь.

«Отправление жалоб…» То есть мы не имеем права просматривать лишь уже отправленные жалобы. А отправленной жалоба считается только после того, как Вы передали ее дежурному на утренней проверке. А пока жалоба не отправлена, мы имеем право ее просматривать. — То есть Вы хотите сказать, — с изумлением переспрашиваю я, — что вы можете забрать у меня ее непосредственно перед передачей дежурному, скажем, по пути от шконки до двери камеры, вскрыть, прочитать, а потом вернуть со словами: «Все в порядке! Можете запечатывать и отправлять, уважаемый Сергей Пантелеевич!» Так? — Да! И вообще, пока Вы ее не передали, это еще не жалоба, а черновик! А про черновики в законе ничего не сказано! — И вообще — это правила внутреннего распорядка, — с готовностью подхватываю я. — Внутреннего! А вот мы вас сейчас выведем во двор, вовне, вскроем там Ваш конверт, а потом назад заведем. Это внутри СИЗО вскрывать нельзя, а во дворе можно!

Так, что ли? — Не надо искажать мои слова! — Да зачем их искажать! В этом нет абсолютно никакой необходимости! Вы же предельно ясно выражаетесь! В законе четко, черным по белому написано: просматривать нельзя, а вы говорите: можно! Чего тут «искажать»?

Написано: черные пакеты вскрывать нельзя! А вы заявляете: «Да какой же он черный? Видите белое пятнышко?.. Это черный конверт с белым пятнышком! А про такие в законе ничего не сказано. Да и вообще.

Присмотритесь повнимательней. Поверните-ка его вот так… Да-да!..

Видите, как он синим отдает? Как играет?.. Или даже зеленым! Так что никакой он не черный! Он черно-сине-зеленый!» — Не занимайтесь казуистикой! (Ого! Какие мы слова, оказывается, умные знаем!) — Это вы занимаетесь казуистикой!.. (Тьфу, дьявол! Чего я дал втянуть себя в эту склоку?)… Короче, я резюмирую. В законе написано: просматривать жалобы, адресованные Уполномоченному по правам человека в РФ, нельзя, а вы утверждаете, что все-таки можно! Так? — Не жалобы, а черновики жалоб. — Тогда можете вы мне объяснить, в чем смысл этого закона? Совершенно очевидно, что именно имел в виду законодатель, когда его писал: жалобы просматривать нельзя! В вашей же трактовке волшебным образом получается, что можно. Зачем тогда вообще писали этот закон, потом принимали его, придавали статус конституционного и пр.! Какой в нем тогда смысл? О чем там тогда речь-то идет? И что же надо было написать, как еще яснее выразиться, чтобы вы эти жалобы все-таки не просматривали?! А? — я делаю долгую паузу, оглядывая всех присутствующих начальников по очереди. — Если это так, то разговаривать нам больше не о чем. Дайте мне лист бумаги, и я буду писать жалобу в Конституционный суд. Где просто изложу дословно наш разговор и вашу трактовку моих конституционных прав. Я вам даже прочитать ее потом дам. Чтобы вы убедились в том, что я ничего там не исказил, не преувеличил и от себя не добавил. Да в этом и нет никакой необходимости! Достаточно просто максимально точно передать все то, что я сегодня от вас тут услышал. — Я еще раз повторяю: запечатанные конверты хранить и уж тем более выносить из камеры запрещено. — Я все вот именно так и напишу. Слово в слово! Не беспокойтесь. А уж там пусть Конституционный суд решает, кто из нас прав. Возможно, действительно существуют уважительные причины, позволяющие игнорировать и закон и Конституцию. Вполне возможно. Но хотя бы тогда я их буду знать. Уже неплохо! Воцаряется молчание.

Потом кто все-таки не выдерживает: — Это же придумать надо было! Я сколько лет работаю в этой системе и впервые вижу, что кому-то пришло в голову выносить из камеры запечатанные конверты! И до Вас здесь сидели умные люди! Грамотные. Бывший министр юстиции Ковалев, например. Но никто еще так не делал! Это же придумать надо было! И жалобы прокурору нам в запечатанных конвертах отдают, но в камерах-то их в запечатанных конвертах не хранят! — Жалобы прокурору не подлежат цензуре, — равнодушно поясняю я. — Пункт 87 «Правил внутреннего распорядка». Их только исправлять и редактировать нельзя. А просматривать, в принципе, можно. Жалобы же, адресованные Уполномоченному по правам человека в РФ, не подлежат именно просмотру. Это разные вещи. Что же касается господина Ковалева, то я не думаю, что он особенно грамотный и умный. Министру вовсе не обязательно быть умным. Министр — это уже чисто политическая фигура.

Он назначается не за ум и не за свои профессиональные качества, а по совсем другим соображениям. За лояльность, прежде всего, и пр. Снова воцаряется тяжелое молчание. Господа начальники удивленно переглядываются и вообще рассматривают меня, как какое-то диковинное и редкостное насекомое, случайно попавшее к ним в тенета. И оказавшееся к тому же довольно кусачим, агрессивным и вообще не таким уж милым и безобидным, как им на первый взгляд показалось. Но которое, тем не менее, необходимо сохранить для коллекции и потому обращаться с ним надо крайне бережно. Не дразнить без надобности, чтобы оно, чего доброго, крылышки и усики себе не попортило, чтобы краски, блядь, до суда не полиняли. Пока его на булавочку там не наколют. Наконец господин старший прокурор по надзору решает, что пора все-таки ему вмешаться. Сказать, блядь, свое веское слово! — А что вы, в самом деле, к нему пристали? — добродушно обращается он, но почему-то не к хорошо известному мне господину Бирюкову И.А., а к какому-то капитану, скромно сидящему в углу кабинета и не произнесшему до этого момента ни слова. — Пусть пишет свои жалобы.

Хоть целый гроссбух. Все равно же они потом к вам попадут. Только Вы уж, Сергей Пантелеевич, их все-таки не запечатывайте! — все так же добродушно обращается он теперь уже ко мне. — Покажите просто разводящему, что там ничего нет, кроме бумаг, а читать и просматривать он их не будет. Что тут у нас за какой-то непонятный спор, не стоящий выеденного яйца! — Хорошо! — почти не раздумывая, тут же соглашаюсь я. — Только пусть предупредят охранников. А то у меня на первом же шмоне все изымут и прочтут. Скажут просто: «Ничего не знаю! У меня инструкция!» Вот и все дела! — Да уж ты, пожалуйста, лично проследи, — снисходительно кивает господин прокурор все тому же молчаливому капитану. — Чтобы действительно всех предупредили.

Хотя, впрочем, я думаю, что после всех этих скандалов от Ваших жалоб и так все шарахаться будут! — благожелательно шутит он, глядя на меня. Капитан с готовностью улыбается. Я тоже кое-как выдавливаю из себя что-то вроде кривой улыбки. В общем, все довольны. Стороны пришли к соглашению. — Так как же, Сергей Пантелеевич? Нужен Вам письменный ответ на Вашу жалобу?.. Ну, по которой я сюда приехал…

Кажется, мы сейчас уже все выяснили? — А могу я посоветоваться с адвокатом? — Ну, а чего с ним советоваться! Сами бы сейчас вот сразу сели и написали. Что претензий не имеете. Я бы даже место Вам свое уступил, чтобы Вам удобнее было. И никакой бумажной волокиты! Ладно, черт с вами! — Хорошо. Я сажусь на прокурорское место и быстро пишу требуемую от меня бумагу. Что, мол, в ходе проведенной со мной беседы получил исчерпывающие объяснения, полностью меня удовлетворившие, и т. п. Но в самом конце делаю все-таки маленькую приписочку: «Что же касается моей жалобы, адресованной Уполномоченному по правам человек в РФ, то, как мне было разъяснено в присутствии начальника тюрьмы и всех его замов, нести мне ее следует в незапечатанном конверте, но просматривать при этом ее никто не будет». Ну, просто так вот, для порядка! На всякий, как говорится пожарный…

Р.S. Кстати, а господина Бирюкова-то И.А., оказывается, в должности начальника не утвердили! Начальником стал тот самый незаметный капитан, к которому господин старший прокурор все время в ходе нашей беседы упорно обращался. Ну и ну! Вот чудеса-то! Полный изолятор подполковников и полковников, а начальником над ними — капитан. А господину Бирюкову так и надо!

Нечего было надо мной измываться. Возможно, наш с ним конфликт сыграл здесь не последнюю роль. Тут же наверняка за это место целая подковерная война была. Так что каждое лыко, я думаю, было в строку!

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

19 июня, четверг

Из книги Тюремные дневники автора Мавроди Сергей Пантелеевич


26 июня, четверг

Из книги Тюремные дневники, или Письма к жене автора Мавроди Сергей Пантелеевич


19 июня, четверг

Из книги Письма В. Д. Набокова из Крестов к жене автора Набоков Владимир Дмитриевич

19 июня, четверг Опять весь день какая-то, блядь, суета! Покой, короче, мне только снится, даже здесь. С утра заказали Юру. «На выезд!» — А!.. В Ирландию поеду. — В какую еще Ирландию? — Да в суд, на продление срока. Здесь это называется «поехать в Ирландию». Потом Колю дернули.


26 июня, четверг

Из книги Повесть из собственной жизни: [дневник]: в 2-х томах, том 1 автора Кнорринг Ирина Николаевна

26 июня, четверг Новые рассказы Толи. По-прежнему никаких комментариев! Только голые факты. — Стоим с Глебом, царство ему небесное, у себя в Одинцово на заправке. Глеб за рулем, я рядом сижу. Ну, первые уже стоим. И вдруг откуда-то сбоку вылетает новая БМВ — вж-ж-ж!.. — семерка


5 июня, четверг, 8¾ ч. вечера

Из книги автора

5 июня, четверг, 8? ч. вечера Радость моя, я эти дни терпеливенько ждал, зная, что сразу будет много, и действительно: вчера вечером мне передали твою «посылку» — уже давнишнюю, от 26-го, а сегодня я получил твои два длинных письма (от 2-го и 3-го): это такое счастье! Когда мне их


5 июня 1919. Четверг

Из книги автора

5 июня 1919. Четверг У нас с Таней установились очень странные отношения. Когда мы вместе, мы всегда ругаемся, грыземся из-за всего. Просто ужас! Но когда мы наедине, мы бываем очень нежны и ласковы. Такая уж странная у нас


13 / 26 июня 1919. Четверг

Из книги автора

13 / 26 июня 1919. Четверг Сегодня я была на Соборной площади. Там у добровольцев был молебен и парад. Народу была полна площадь. Я там встретила Нину Ткачеву, одну нашу второклассницу. Мы с ней в дверях какого-то магазина стояли на стуле. Добровольцев было очень много, и пехоты, и


28 мая (по нов. ст. 10 июня. — И.Н.) 1920. Четверг

Из книги автора

28 мая (по нов. ст. 10 июня. — И.Н.) 1920. Четверг Сегодня утром я сидела в Лазаревском саду на далекой аллее, над Салгиром[124] и читала. Подсел ко мне какой-то офицер и вступил в разговор. То-сё, разговорились. По моей абонементной книжке из библиотеки он узнал мое имя и фамилию. По


11 (по нов. ст. 24. — И.Н.) июня 1920. Четверг

Из книги автора

11 (по нов. ст. 24. — И.Н.) июня 1920. Четверг Сегодня ночью у нас во дворе один старик заболел холерой. Днем он умер. Мы, конечно, очень боимся, все тщательно прикрываем, моем, настроение самое препоганое. То ли было ровно год тому назад! Как раз в это время в Харьков вступили


23 июня 1921. Четверг

Из книги автора

23 июня 1921. Четверг Сегодня выяснилось, что нас оставляют здесь на лето, во вторник отпускают на неделю, а потом каждое воскресенье, и среди лета — на десять дней. Что ж, я довольна!.. Нет, я никогда не бываю довольна. Я сама не знаю, чего хочу.Я с нетерпением жду той недели,


1 июня 1922. Четверг

Из книги автора

1 июня 1922. Четверг Я вчера совершила большое беззаконие: не писала дневник. Прощаю это себе исключительно потому, что я забыла, а не поленилась. Целый день писала (рассказ. — И.Н.), потому и забыла. А все-таки нехорошо. Хотела было написать сегодня под вчерашним числом, да


8 июня 1922. Четверг

Из книги автора

8 июня 1922. Четверг Отчего так пусто и грустно на душе? Почему вдруг в душе умерло все и осталась тупая, апатичная пустота? Нервы расшатались. нет ничего впереди. Такая тоска может довести до полного отчаяния. И почему-то меня особенно ест мысль, что жизнь я проживу пусто,


15 июня 1922. Четверг

Из книги автора

15 июня 1922. Четверг Весь день только и думаю о своем зубе. Вот проклятье! Успокоилась только тогда, когда Федя принес мне марки. Теперь их у меня 95. Если он и впредь будет приносить по столько, то так, пожалуй, можно собрать коллекцию. Надо еще попросить марок у Александра


22 июня 1922. Четверг

Из книги автора

22 июня 1922. Четверг Больно, больно и горько видеть к себе такое отношение. «Грубая, злая», — только и шепчут кругом. Мамочка сказала, что детям со мной не позволяют уже разговаривать. Одно стало ясно мне, что надо глубоко уйти в себя, а еще лучше — подальше держаться от всех


14 июня 1923. Четверг

Из книги автора

14 июня 1923. Четверг Ночью долго не спала, и еще в голову лезла всякая ерунда. Было досадно на себя за то, что я не имею власти над собой. Умом отлично понимаю, что мне надо делать, и никогда не могу довести своей политики до конца. Срывается. Сейчас мне надо заниматься,


19 июня 1924. Четверг

Из книги автора

19 июня 1924. Четверг Чувствую, что со мной что-то неладное творится. Боюсь, что смогу влюбиться. Я очень давно не пишу стихов. По вечерам вертится только одно имя. Вчера вечером у меня был Вася Чернитенко, Сиднее и Коля Овчаров. Было хорошо, как редко бывает. Дурили, смеялись,